На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики - Фёдор Фёдорович Тютчев

от жажды, палимый внутренним зноем, он готов был перенести нечеловеческие страдания, лишь бы не принять ничего из рук гяура.

— Ну, народец! — проворчал фельдшер, отходя прочь. Горец проводил его глазами, и только по выражению лица, с каким он глядел на кружку, можно было догадаться, насколько нестерпимо хотелось ему пить. Колосову пришла счастливая мысль. Он взял из рук фельдшера кружку с водой и, подойдя к старику, своему знакомцу, жестом указал на раненого. В первую минуту старик не понял, что именно хотят от него, но уразумев, подошел к раненому и осторожно приблизил к его губам край доверху наполненного водой сосуда. Раненый с жадностью припал к нему и долгодолго пил, захлебываясь и давясь. Под конец у него выступил даже пот на лбу, и он в полном изнеможении опустил голову. Удача первого опыта подсказала Колосову попробовать идти далее в том же направлении. Он сообщил свою мысль доктору. Тот с недовольным видом покачал головой.

— Баловство это одно, — проворчал он. — Ну, уж если вы так хотите, то пусть будет по-вашему.

Колосов поблагодарил его, и подозвав старика, стал жестами объяснять ему, как надо делать перевязку. Тот смотрел с напряженным вниманием и беспрекословно поспешил исполнить все, что ему приказывали. По приказанию фельдшера он довольно искусно обмыл раны водою и затем тряпками, вымоченными в разных жидкостях, закрыл и забинтовал их. Во время перевязки раненый лежал неподвижно, закрыв глаза, и только когда все было кончено, он открыл их и устремил на Колосова; но не благодарность засветилась в них, а дикая, непримиримая злоба.

— Гяур керестень, джаны чихсым, — сквозь зубы, захлебываясь, прошептал молодой мюрид и, собрав остаток сил, плюнул в сторону Колосова. Иван Макарович, не ожидавший ничего подобного, невольно пожал плечами и отошел, дивясь такой непримиримости.

Подходя к генеральской палатке, он увидел генерала Крюкова, сидящего на барабане, и против него толпу татар с почтительно склоненными головами.

Это были старшины и почетные жители побежденного аула Миятлы, пришедшие молить о пощаде.

Впереди всех стоял небольшого роста худощавый мулла в белой аббе и с лицом старой лисицы. Покорно опустив глаза и сложив на груди руки, он вкрадчивым голосом держал речь, в которой очень часто упоминалось слово «Алла».

Высокий, плотный переводчик в одежде милиционера, с Георгиевским крестом на груди, ломаным языком переводил речь муллы генералу, который слушал внимательно, не спуская глаз с оратора. Кругом генерала толпились офицеры. Колосов подошел и тоже стал слушать. Впрочем, ему удалось застать только конец речи муллы, заключившего ее восклицанием: «Мы молим только быть к нам милостивыми, и Аллах наградит тебя и всех твоих храбрых сподвижников».

Крюков слегка пошевелил бровью и, подумав немного, отвечал:

— Теперь вы просите о пощаде и о возвращении ваших жен и детей. Положим, я соглашусь на это; но какую гарантию дадите вы мне, что по уходу русских вы снова не приметесь за старое, не будете предпринимать новых набегов и всячески вредить нам?

— Мы дадим тебе клятву на Коране, — не без торжественности поспешил ответить мулла. — А ты знаешь, в Коране написано: кто не сдерживает клятвы, тот враг Бога.

Неуловимая усмешка скользнула по лицу генерала.

— Я это знаю, но вот вы-то сами, господа мусульмане, кажется, придерживаетесь совсем противоположного мнения и больше любите ссылаться на другое изречение Корана.

— На какое, эфенди? — смиренно спросил мулла.

— На 91-й стих 5-й главы, в которой ложная присяга прощается тому, кто накормит десять бедных, освободит невольника или пропостится три дня.

При последних словах генерала в глазах старого муллы мелькнуло едва сдерживаемое бешенство, но он поспешил победить себя и тем же смиренным тоном продолжал:

— Эфенди, тебя обманули, такого стиха нет во всем Коране.

— Будто бы? — прищурился Крюков. — Тем хуже для вас. Если в вашем Коране нет разрешения давать ложной клятвы, то вы тем более грешите, делая это. Видишь ли, мулла, если бы за всякую ложную клятву, которую я слышал лично от подобных тебе уполномоченных, Бог прибавил мне по одному году жизни, я бы пережил всех родившихся сегодня младенцев. Понимаешь? Но пусть будет по-вашему. Я еще раз хочу испытать честность ваших слов. Разрешаю вам снова занять ваш аул, возвращаю вам всех пленных, захваченные нами стада и табуны, но вы должны дать мне подписку не подымать больше против нас оружия и жить мирно. Под этим документом должны будете подписаться ты и все эти, — генерал кивнул головой на прочих депутатов, — поименно; и если после этого вы опять осмелитесь бунтовать против нашего императора, я сам приеду сюда, и горе будет вам тогда. Я привезу с собой вашу подписку и по ней буду выкликать всех приложивших к ней руку, выкликать и вешать. Понимаете?

Последние слова Крюков произнес таким грозным тоном, что горцы невольно еще ниже опустили свои головы.

— Да будет так, — вполголоса проговорил каждый из них, благоговейно поглаживая ладонями свои бороды.

В тот же день все пленные, кроме шести мюридов, прибывших из Гумбета в качестве шамилевских эмиссаров, были возвращены, а с раннего утра рассеявшиеся по всем окрестностям миятлинцы начали стекаться на свои пепелища. Угрюмые, сумрачные, с опущенными вниз глазами, безоружные, молча сходились они со всех сторон и, не теряя минуты, принялись приводить в порядок полуразрушенные жилища. При виде разгрома, которому подвергся их родной аул, миятлинцы закипали от негодования и ненависти к русским и тут же про себя давали страшные клятвы жестоко отомстить проклятым гяурам. О данной клятве, скрепленной подписками, никто не думал, она была забыта раньше даже, чем засохли чернила подписей.

— Ваше благородие, извольте взглянуть, какого бычка нам гололобые в бешкеш привели, посмотреть любо! — докладывал Колосову один из солдат его роты, когда он ранним утром вышел из палатки.

— Где? — равнодушно оглядываясь, спросил Иван Макарович.

— А вон там, изволите видеть, около кухонь толпа стоит. Это собрались бычка нашего смотреть. Красавец, одно слово, и сказать нечего.

Колосов от нечего делать направился к толпе. Несколько горцев, окруженные солдатами и офицерами, на волосяных арканах держали небольшого, приземистого и плотного взрослого бычка. Солдат не соврал: бычок был действительно красавец. Черный, как уголь, с широким белым лбом, от которого по всей морде тянулась белая полоска, раздваивающаяся над ноздрями, с небольшими, но острыми и красиво выгнутыми рогами, он представлял из себя великолепный экземпляр горского быка. Попав в непривычную обстановку, видя вокруг себя чуждых ему людей, бычок явно волновался; выгнув шею, опустив голову с необычайно широким затылком, он в нетерпении рыл ногой землю и похлестывал себя по бокам длинным хвостом, оканчивавшимся