Парикмахер - Христиан Шюнеманн

- Томас, к тебе пришли!

Я не слышал звонка в дверь и удивился.

- Кто пришел?

- Совсем-совсем молодой парнишка. Но зайти отказывается.

На лестнице стоял Кай, ужасно смущенный. Он протянул мне конверт с черной каймой. Сообщение о похоронах Александры.

- Мне хотелось передать его вам лично, - сказал он.

Я покрутил конверт в руках.

- Спасибо тебе, Кай.

- Еще я буду рад, если вы придете на траурный прием. Тогда я приготовлю рыбу.

- Что ты приготовишь? Да что ты остановился на лестнице? Заходи в квартиру!

- Я не хочу вам мешать. Правда.

Я схватил Кая за руку и втащил через порог в холл.

- Кажется, у меня найдется кофе. Ты пьешь кофе?

- Могу. У вас за ухом осталась пена.

За дверью ванной шумел душ, на кухне в самом деле дымился кофе. В духовке горел свет, на противне стояли маленькие остроконечные колпачки из теста. Я достал чашки.

- Там под душем ваш друг?

- Да, Алеша.

- А кто был тот, другой, в Английском саду? Я подумал, что он и есть ваш друг.

- Стефан? Тоже мой друг. Впрочем, скорее старинный приятель. Еще со школьных времен. Стефан мне вместо брата.

- А-а, а то я удивился.

Я налил нам по чашке кофе, потом снова поднялся и поставил на стол третью чашку. Аромат кофе смешивался с запахом теста.

- Молоко есть? - спросил Кай.

- Молоко? Нет. Я его не пью.

Кай скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула. Я вскрыл конверт с траурной полосой.

- Пятница, одиннадцать часов. О'кей, я приду.

- Мой старик не хочет, чтобы вы там присутствовали. Но я подумал - да пошел он в задницу! Мама хотела бы вас видеть. - Глаза мальчика широко раскрылись, словно он пытался сдержать слезы.

- Когда умер мой отец, - сообщил я, - у меня вообще не было слез, я не мог плакать. Было странно. Все вокруг меня рыдали и выли, а у меня - ничего! Ни слезинки. Я думал, может, печаль придет потом, когда-нибудь, случится срыв или типа того. Но ничего так и не случилось. Уже десять лет, как его похоронили.

- Вы что, не любили его?

Я задумался.

- Нет, пожалуй, тоже любил. Но наши отношения никогда не были очень тесными. Он всегда соблюдал дистанцию с нами, детьми. А жаль.

- Вы скучаете без него?

- Не знаю. Об этом я как-то никогда не думал.

Кай с любопытством разглядывал Алешу, а тот остановился в дверях. В руках он держал спортивную майку, где был изображен стакан молока с подписью: «Wish you were beer» (Жалко, что ты не пиво). Одна подружка подарила ее мне много лет назад, а я совсем про нее забыл.

- Алеша русский, - сообщил я Каю и представил их друг другу. Мы смотрели, как Алеша надевал эту майку.

- Когда вы заметили, что у вас не та ориентация? - спросил Кай. - Что вы швуль?

- Я? Всегда это знал.

Алеша тоже подсел к столу.

- Швуль? Странное слово. По-русски говорят «голубой». Это такой цвет, словно небо.

- По-моему, так гораздо приятней, чем «швуль», - сказал Кай. - Мама как-то сказала, что, если бы не была такой дурочкой, то выучила бы русский. А мне больше нравится испанский.

- Александра и русский язык? Ради тех людей, которые привозят мускус? - спросил я наугад.

- Она и про это вам рассказывала? Но ведь это суперсекретное дело, никто не должен был знать.

- Она ничего мне не рассказывала, я сам догадался. Как, она в самом деле хотела участвовать в перепродаже мускусного масла?

- Гнусного масла.

- Мускус выдавливается из желез, что между задними ногами, - сообщил Алеша. - Бедных оленей просто выжимают.

- Но самое свинство в том, - добавил Кай, - что убивают также самок и молодняк, хотя у них нет никакого мускуса. Это преступление.

- Ты говорил с матерью об этом?

- Ясное дело. Мы с Антье показывали ей снимки, описывали все ужасы. Уговаривали, чтобы она не лезла в эту грязь. Бесполезно. При этом я был во всем виноват.

- Ты? Виноват? - переспросил Алеша. - Наши сибиряки занимаются этим, чтобы выжить. У них нет работы, нечем кормить семьи. Возможно, они в безвыходном положении. Но ты-то тут при чем?

- Я постоянно требовал денег! Из-за этого мы часто ругались. Но она все равно делала для меня, что только могла. И почему я ничего не соображал? - У Кая выступили на глазах слезы. - Мы все время ссорились. Постоянно. Даже в тот наш последний вечер.

- Когда? В какой вечер?

Кай подул на кофе.

- Кай, когда ты с ней поругался?

- В тот вечер.

- В тот самый, когда ее убили?

- Только вы никому не рассказывайте, слышите? Никому! Если бы я знал, что она… я бы тогда… - Кай говорил это прямо в чашку.

- Теперь расскажи все спокойно и четко, - приказал я. - Когда точно ты был у нее?

- Не знаю, возможно, где-то полдевятого.

- Тебя видел кто-нибудь?

- Не думаю.

- А швейцар?

- Я всегда вхожу через боковую дверь и поднимаюсь на четвертый этаж по лестнице. Терпеть не могу лифты! Мама специально дала мне ключ от двери.

- И ты был у нее в кабинете?

- Да.

- Расскажи-ка по порядку.

- Там нечего особенно и рассказывать. Я хотел взять у нее денег. Она отказалась их дать. На ее столе опять лежало письмо от тех, кто привозит мускус. Я сказал ей, чтобы она с ними не связывалась. Мама ответила, что дело все равно застопорилось. Тут же упрекнула меня, что я не даю ей зарабатывать деньги, а сам постоянно их требую. Она была права. Но тогда я еще этого не соображал. Обижался. Мне казалось, что она плохо обращается со мной. Тогда она просто меня выгнала.

- Ты видел там еще кого-нибудь?

Кай помотал головой.

- Кого-нибудь из ее коллег, скажем, Клеменса Зандера?

- Мама проводила меня до лестничной площадки, за дверь редакции. Но никого, кроме нас, на этаже не было.

- Он не говорила тебе, что ждет кого-нибудь?

- Не знаю. - В глазах Кая стояли слезы. - Она дала мне десятку и сказала, что ей еще нужно поработать. Вероятно, она собиралась встретиться с этим чуваком с косметикой, ну, с тем, что косметикой занимается. Я швырнул ей деньги под ноги и ушел. - Кай заплакал.

- Что за «чувак с косметикой»? Ты имеешь в виду менеджера из фирмы «Клермон»?

- Допустим.

- Загорелого такого?

- Да, его. Она была с ним вась-вась.

- Как это, «вась-вась»? В смысле работы?

Алеша что-то пробормотал по-русски.

- Что? Да нет, что я могу знать? Я тоже ничего не знаю. Только, пожалуйста, не говорите ничего полиции. Пускай оставят меня в покое. Они уже достали меня во как!

Я хотел ответить, что мне очень жаль, но не нашел нужных слов.

16

Когда, собственно говоря, тут у нас, в Глоккенбахском квартале, появились радужные флажки? Словно мы в Сан-Франциско. Флажки гомосексуалистов развеваются перед такими барами, как «Нил», наклеены на витрине «Тилипы», где я заказываю каждую неделю цветы для своего большого стола, а еще чуть подальше, у «Макс amp; Милиан» - мужчины покупают там почтовые открытки и любовные романы. Алеша ценит такие флажки, считает их прогрессом. Говорит, что в Москве голубые прячутся. Правда, в моем салоне такого флажка нет. Но я и не собираюсь как-то оправдываться. Ведь ко мне приходят люди ради хорошей прически, а не чего-нибудь другого.

По дороге в «Арозу» я рассказал Алеше, что в семидесятые годы отцы города совершенно запустили красивые здания с башенками и эркерами. Квартал планировался под снос. В то время создавались колоссальные транспортные оси, город приспосабливали к автомобилям.

- В Советском Союзе при Брежневе творилось то же самое, - поддакнул Алеша.

Да. Теперь дома прошли санацию, фасады покрасили светлой краской, какой они, вероятно, никогда и не знали за минувшую сотню лет. Теперь тут живут художники, интеллектуалы, киношники, журналисты. Да еще я. Мы тут неплохо устроились. Ханс-Сакс-штрассе походит на открытую, уютную квартиру, где можно прекрасно прожить всю жизнь.

Беа и Ким сидели снаружи, у входа в «Арозу». Я представил им Алешу. Женщины знали его лишь по моим рассказам. Все трое обменялись сигаретами, и Беа сказала:

- Сатурн и Рак позитивно влияют на семейную жизнь.

Только не у нее. Встреча с интернетным знакомым, челюстным ортопедом «с прекрасными зубами и благородным профилем» принесла разочарование. Свои любимые сигареты она могла курить лишь на кухне под вытяжкой. Так что у этого ортопеда не было шансов стать ее супругом номер пять. Только тут я вспомнил - ведь я не позвонил Беате после обеда, как мы договаривались. И Стефан напрасно прождал меня утром на Рейхенбахском мосту. Плохой я друг.

Остаток рабочего дня я провел в одиночестве в своем подземном кабинете, словно узник. Оформил заказы на доставку «утюга» для волос, убрал в архив отработанные бумаги, ответил на электронную почту, заметив при этом, что некоторые новости разносятся автоматически: Джереми в Лондоне знал, что Алеша приехал ко мне в Мюнхен. Ева в Богенхаузене была в курсе, что Клаудия собиралась прийти ко мне в салон. И она все-таки пришла.

Я ждал ее в салоне. Прошло больше часа, с тех пор как Керстин, последняя, убрала расческу и ножницы и удалилась со своей длинноволосой клиенткой, прическа которой получила приз на прошлой неделе. Алеша встречался с потенциальным покупателем статуэтки. Наконец, появилась Клаудия. Она протянула мне руку, как на деловой встрече - никаких поцелуйчиков в правую и левую щеки.