Вельяминовы.Дорога на восток.Книга вторая - Нелли Шульман

Вода, как понял Мишель, постояв в ней четверть часа, была совсем ледяной. Однако рана стала

меньше болеть. Он еще нашел в себе силы усмехнуться: «И опиума не надо».

Эбле вернулся и отогнал его от моста: «Вы еле на ногах держитесь, капитан, немедленно марш

отсюда!». Корпуса Удино и Нея уже были на западном берегу. Мишель, вернувшись к палатке

императора, услышал его раздраженный голос: «По мостам, генерал Кардозо, переправляется

боеспособная армия, те, кто может стоять в строю! Все остальные ждут на восточном берегу. Мне

надо спасти войска!»

Мишель увидел, как Иосиф, - в прожженной, испачканной шинели с чужого плеча, четко, по-

военному, развернулся. Генерал, бормоча себе что-то под нос, пошел к госпитальным палаткам.

Наполеон увидел Мишеля и крикнул: «Немедленно отправляйся к гвардии, пусть идут на

западный берег. И мы за ними».

-Ваше величество, - выпрямившись, сказал Мишель, - я пойду к гвардии и передам ваше

приказание, а потом прошу разрешения помочь с перевозкой раненых».

-У нас не хватает мостов, - синие, смертельно усталые глаза императора похолодели, - и нет

времени строить еще один.

-Тут мелко, - торопливо сказал Мишель. «Я был, в реке. Она по пояс. Нельзя бросать раненых,

ваше величество».

Наполеон посмотрел на восток: «Сколько мы их еще сможем сдерживать? Там ведь гражданские,

женщины, дети…»

-Хорошо, - вздохнул он. «Собирайте добровольцев, и делайте свое дело».

По мостам переходил корпус генерала Виктора. Швейцарская пехота, оставшаяся на восточном

берегу, сдерживала натиск русских, а по холодной воде Березины тянулся поток телег с ранеными.

Те, кто мог стоять на ногах, переходили реку сами. Мишель, найдя в суматохе майора Кардозо,

крикнул: «Где дядя Иосиф?». Давид, - он поддерживал какого-то солдата, - попытался улыбнуться:

«Уже там, - майор махнул рукой на запад, - госпиталь разворачивает».

Эбле, на храпящем от усталости, загнанном жеребце, промчался по берегу и заорал: «Всем

прибавить шагу! Корпус Виктора переправился, сейчас будем подрывать мосты!»

Мишель обернулся на восток и заставил себя не думать о тех, кто сейчас рвался к воде, под огнем

русских пушек. На горизонте уже была видна темная полоса на снегу. К восточному берегу,

Березины двигались казаки.

-Быстрей! - подогнал его майор Кардозо. Они, борясь с течением, побрели к середине реки, стуча

зубами от холода, слыша сзади треск выстрелов.

Миновав реку, вытаскивая раненых, Мишель подумал: «Вряд ли я еще когда-нибудь сюда

вернусь».

С реки прогремели несколько взрывов. Он, даже не успев попрощаться с Давидом, побежал к

холму, туда, где была видна треуголка императора. Уже рассвело. Мишель, на мгновение,

остановившись, увидел Березину - запруженную людьми. Ядра падали в воду, ветер донес до него

стоны. Капитан сжал зубы: «Там безоружные люди, что они делают?»

-Прибавить огня! - холодно приказал генерал Витгенштейн. Русская ставка была на холме. Он,

приложив подзорную трубу к глазу, не отрываясь от нее, добавил: «Пусть кавалерия их

сбрасывает в воду, там еще тысячи солдат».

-Если бы мы вовремя подошли к переправе, ваше превосходительство, - хмуро сказал Федор, -

ничего бы этого не было. Захватили бы мосты, прижали бы Наполеона к реке, и он бы сдался,

вместе со штабом».

-В промедлении обвиняйте Чичагова, - генерал поджал тонкие губы. «Это его Наполеон за нос

водил, два дня». Он обернулся: «Посылайте адъютанта с распоряжением, ваше

превосходительство, что вы застыли?»

-Моя артиллерия, - угрюмо отозвался Федор, - не будет стрелять по женщинам и детям. Там

раненые, обмороженные…

-Это не ваша артиллерия, а его величества императора! - заорал Витгенштейн. Офицеры стояли

поодаль. Федор, побагровев, стиснул руку в кулак. Он до сих пор еще опирался на палку.

-Петька, - подумал он, - Господи, где же он? Хоть бы с партизанами был. Когда мы к Смоленску

шли, я спрашивал о нем. Никто ничего не слышал».

-И это не женщины и дети, а бляди и ублюдки, - сочно добавил Витгенштейн. «Как будто вы, Федор

Петрович, не знаете, кто там под обозами во время войны валяется».

Федор взял свою подзорную трубу: «Пока мы препирались, и стрелять стало бесполезно - до

западного берега наши ядра не долетят».

Витгенштейн выматерился: «Пусть кавалерия с ними не церемонится!»

Федор все изучал в подзорную трубу восточный берег. Отбросив ее, выругавшись, генерал велел:

«Коня мне!»

-Ваше превосходительство – жалобно закричал ему вслед адъютант, - там стреляют!

-А я думал, в бирюльки играют, - гневно сказал Федор, вскакивая в седло. Верхом нога болела

меньше. Он еще успел подумать: «В кавалерию, что ли, перейти?». Федор спустился вниз, с холма

и пустил коня галопом. Он просил только об одном - чтобы та рыжая голова, что он заметил в

толпе французских солдат у разрушенной переправы, никуда не исчезла.

Петя лежал в цепи швейцарских стрелков. Он бы никогда в жизни не попал сюда, однако, добредя

лесами до захваченного французами Борисова, Петя очутился в суматохе отступления. Попав на

западный берег Березины, - как раз у Студенки, - юноша понял, что затаиться и ждать своих войск,

у него не получится. Тут и прятаться было негде - болотистая, с редкими деревьями, равнина.

-Суки, - швейцарец, перезарядил ружье. «Нас три сотни человек осталось, из полутора тысяч. Мы

эту орду не удержим». Он обернулся на кишащую людьми воду: «А ты откуда?»

-Из Парижа, - отчего-то вздохнул Петя. Он прибился к швейцарцам еще третьего дня. Никому не

было дела до того, кто он, и откуда.

-А я из деревни, - ответил швейцарец. Петя подумал: «Никогда в жизни не буду по своим войскам

стрелять. Просто подожду, пока наши ребята, - он усмехнулся, и покрутил головой, - пока наши не

уйдут на запад, и пойду навстречу своим.

Он спал со швейцарцами у их костров, и хлебал с ними суп из конины. То, что он был в

гражданском платье, ни у кого подозрения не вызвало - солдаты Великой Армии были одеты кто

во что горазд.

-Жена моя там, - горько сказал швейцарец, кивая на воду. «Мы в деревне стояли, вот и встретил

ее. Мари зовут, если по-нашему. Только бы…, - он оборвал себя и прицелился: «Вот и кавалерия

появилась».

Петя застыл. Отбросив ружье, юноша поднялся. «Ты что! - дернул его за руку швейцарец, - с ума

сошел?»

Петя уже бежал через заснеженное поле, крича: «Cessez le feu! C'est mon père!». Пули все равно

летели рядом с ним, несколько раз он бросался на землю. Федор, бросив поводья, проклиная

раненую ногу, заорал: «Не стрелять! Не стрелять!».

Петя был уже совсем рядом. Федор услышал его плач: «Папа! Милый мой!». Отец обнял его.

Прижимая к себе сына, сбив его с ног, он прикрыл Петю своим телом. Земля дрожала от копыт

сотен лошадей, от реки раздавались крики. Федор все шептал: «Не надо, милый мой, не надо. Все,

все закончилось…»

Наступила тишина. Петя, поднявшись, поддерживая отца, глядя на бескрайнюю равнину, усеянную

остатками повозок, сожженными обозами, трупами людей, неожиданно горько подумал: «Все

только начинается».

Они постояли просто так, молча. Потом отец и сын медленно пошли на восток - туда, где над

холмом развевались русские флаги.

Интерлюдия

Лето 1813 года, Лидс

Рэйчел вышла в цветущий сад. Ее дом стоял между двумя приютами. Франческо, выстроив его,

сказал: «Я вам маленький палисадник сделаю, кузина. Только для вас». Он улыбнулся и махнул

рукой в сторону приютов: «Там много места, детям есть, где побегать. Вам, наверняка, захочется

иногда в тишине побыть».

Женщина прислушалась - на холме царило безмолвие. Изабелла, вместе с дочкой и Джо, увели

девочек гулять. Мальчиков Майкл забрал на фабрику - показывать им отстроенные цеха. Аарон

спокойно спал наверху. Рэйчел, присев на деревянную скамейку, развернула письмо.

-Милая моя доченька! - читала она мелкий, четкий почерк отца. «У нас все хорошо. Малка на

Песах родила мальчика. Назвали его Биньямином, по отцу Шломо, он как раз недавно умер, там в

России. Девчонки очень рады тому, что у них появился братик. Малке и ухаживать за ним не надо

-они все сами делают. Мастерская ее мужа процветает, он начал учиться у меня ремеслу писца.

Раз вы воюете с Америкой, то, конечно, письма оттуда до вас не доходят, а вот до нас - да. Тетя

Эстер прислала большое пожертвование для ешивы, в память ее покойных мужа и сына, и в честь

рождения первого внука. Так что, милая, у меня двенадцатый внук. Эстер написала, что роды были

легкие, мальчик большой, здоровый. Назвали его Хаимом, волосы у него светлые, в Батшеву, а

глаза, как у отца, серо-голубые. Как война закончится, ты ее и сама поздравишь, конечно. Невестка