Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

организаторов его. Эта сторона жизнедеятельности ГУЛАГа, увы, стыдливо замалчивается, что вызывает сожаление и, конечно, мешает просвещению молодого поколения в духе правды, о которой писал Солженицын. А школьные экскурсии в музее часты.

Выделим те общие положения, которые наиболее важны для понимания Солженицына как защитника и радетеля русской традиции и культуры.

В главном своем литературном труде — «Архипелаге ГУЛАГе» писатель представляет то, что филолог А. Ф. Лосев называл «обратной стороной титанизма», — образ советского модерна, лишенного какой‐либо эстетической красоты и привлекательности (образ античного ужаса). И здесь дело не в том, что у советского модерна было второе лицо — страшное и безобразное, а в том, что это было общее с Западом непарадное лицо модерна. Солженицын, как светский пророк, показывает с ориентацией на историческую перспективу, что западный фашизм, породивший мировую войну, еще не конца раскрыл своего лица. Все еще впереди. Поначалу это явление, как болезнь, занесенная в Россию с Запада, обозначилось в СССР, т. е. коснулось только одной страны, в то время как фашизм поразил в 1930‐е годы всю Европу и поразил бы весь Запад, успей он распространить свое парализующее влияние. Фашистской Германии не хватило мирного времени, тогда принуждение к фашизму совершилось бы почти без сопротивления. На очереди были лишь Великобритания и США. Пали бы и они так же бесславно, как и остальная Европа, не поторопись Германия с союзниками начать войну с СССР. Образ тотального лагеря, общезападного (а это сегодня весь мир) ГУЛАГа, еще только предстоит в будущем осваивать Западу. В данном случае книгу Солженицына следует трактовать как противоядие, как возможную прививку для его жителей, не желающих просто плыть по течению и принимать новую реальность как данность. И дело не в том, чтобы предотвратить новый ГУЛАГ (этого избежать, очевидно, как объективной реальности, не удастся, судя по религиозному вектору западного целеполагания), а в том, чтобы быть готовым остаться в грядущем концлагере человеком. Это главный очаг «сбережения народа», потому именно здесь сберечься ему будет наиболее сложно.

Как русский человек и представитель русской православной традиции, А. И. Солженицын, безусловно, защищал, живя в СССР и потом на Западе, и по возвращению оттуда, — русские ценности. В нем видели русского человека со всеми его особенностями, сильными и слабыми сторонами. Не видеть этого феномена Солженицына, как личности, олицетворяющей свой этнос, просто невозможно.

Сильные стороны были реализованы в пророческой деятельности Солженицына, представленной большей частью в гулаговской теме. Слабые стороны очевидны в учительной специфике его творчества. Сюда вошла большая часть произведений по теме «революция», а также работы, прямо посвященные национальным отношениям, главным образом работа «Двести лет вместе». Мы рассматриваем слабости писателя в двух разных контекстах: в контексте его гибкого отношения к вопросам достижения стратегических целей; в контексте необходимости работать в условиях советской и западной постмодернистской реальностях. То есть речь не идет в обоих случаях о конформизме или сознательной сдаче позиций (предательстве, как сознательной стратегии выбора). И все же мы вынуждены говорить о том, что в ряде своих произведений — и, прежде всего, в «В круге первом» и в «Красном колесе», писатель выстраивает художественную модель, не соответствующую традиционному для русского православного человека пониманию в одном случае — роли предательства, в другом — образа царя (императора). Мотивом предательства становятся антисоветские (и этим автор их оправдывает) взгляды его героев; мотивом искажения образа царя оказывается «величие и великость» образа Л. Н. Толстого как личности, парализующее влияние которого коснулось даже царя Николая и от него зеркально распространилось на чиновничество, военных и народ. Таким образом, тема революции, порождением которой потом станет ГУЛАГ, раскрывается явно не на пророческой глубине, не в притчевой форме, а как факт обличения слабого царя, поддавшегося чарам «великого» Толстого. Получается, что страшный, почти инфернальный ГУЛАГ (как итог революции) породил столь ничтожный и выдуманный конфликт «маленького» царя и «великого» писателя, который, если следовать солженицынской логике, должен был лишь обличить самодержавные слабости, но ни в коей мере не определять вектор будущего разрешения драмы. Конфликт царя и писателя разрешается уже в 1917 г., и никаких перспектив на будущее у него не остается; тема ГУЛАГа из драматургии «Красного колеса» не вырисовывается. Вот почему революция и ГУЛАГ у Солженицына не соединились в одно целое. И дело здесь, думается, в том, что писатель сознательно отказался от рассмотрения русской революции в западном контексте. Для него Февральская и Октябрьская революция — дело сугубо внутреннее. Но ведь не обязательно делать Запад лицом ответственным за революцию, в том смысле, чтобы снять эту ответственность с российской стороны. Как модель и форма проведения революция была чисто западным явлением, а значит, у нее были свои западные драматургические узлы, причем не формальные, а сущностные, сознательно организуемые Западом. Как «бомба», взорвавшаяся резко и сокрушительно, революция — западное явление, а это значит, что роль царя, с учетом этого мощнейшего фактора, уже меняется. Он тоже становится не пассивным лицом, поскольку речь практически идет о внешней агрессии, а не противостоянии «двух судеб». Далее, по‐иному выглядит и роль внутреннего фактора. Вместо эффекта домино или карточного домика (здесь Солженицын оказался под обаянием хлесткой фразы Розанова об империи, слинявшей за один день) перед нами разворачивается какая‐то иная — сложная — картина религиозного, экономического, социального и культурного бытия России, где сцепка элементов находится на совершенно ином уровне, не столь легковесном и упрощенном, как казалось В. В. Розанову. И все же в предреволюционной истории трудно найти тот единственный образ, который бы показывал, почему в последующем у революции появился тоталитарный мир лагерей.

По мысли Солженицына — корни революции находились в глубине революционного движения, уходящего в XIX столетие, долго и упорно подтачивавшее российский трон, но он совершенно забывает о самой стихии революции (периода ее совершения и развития), а ведь именно здесь в одночасье закладывались такие мощные заделы на будущее, сравнимые только с мифологическими зубьями дракона, засеянными Ясоном, по воле царя Ээта, которые потом проросли в виде сталинских лагерей. Революция как столкновение очень разных сил в мгновение ока связала воедино и западные формы революции, и народный бунт, и разнородные социальные, национальные и политические силы; она протолкнула к бытию и разрешила существование самых взаимоисключающих вещей; позволила ударить военной силой по самым сокровенным святыням — Кремлю, прежде всего, арестовать царскую семью, начать грабить церкви и убивать духовенство и архипастырей. С умопомрачительной жестокостью она позволила расправляться с внутренней контрреволюцией; в течение одного года сумела своими новыми декретами и законами разрушить все мыслимые и немыслимые традиционные устои страны. И вот этот катастрофический вал революционных преобразований, насилия, бесчинств