Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

как отмечает историк И. Е. Дронов, создается впечатление, что Александр II действовал не в обстановке свободы выбора и действий, а скорее — в тисках зависимости и ограничений. Либерализм не давал ничего сверх того, что Россия до этого имела; он лишь снимал ограничения, помогал наладить нормальное функционирование финансовой системы, не давал возможности нормально заниматься армией и т. д. В этой системе главным было ожидание новых свобод и снятия новых ограничений под гарантии будущих успехов. По сути, так называемое общество все время шантажировало царя, и неслучайно к этому шантажу скоро подключились и революционеры, и скоро их активность достигла террористического уровня.

Из такой вот бурлящей свободомыслием России и появился историк В. О. Ключевский, «шестидесятник», вкусивший «меда свободы», в котором уже присутствовало и пренебрежительное отношение к государству и власти, но — и уважительное отношение к обществу и народу. Г. П. Федотов боится назвать Ключевского нигилистом (!), но говорит, что на нем была «метка нигилизма». При том, что априори историк не любит императорской России, он еще и своеобразный славянофил. Он строит социальную историю в отрыве от достижений юридической школы, от вписывания структуры социума в правовой каркас (в обществе и государстве). От этого «понятия у него расплывчаты», а «формально‐логическая структура слаба». Ключевский работает в рамках марксистской парадигмы борьбы классов, роль которых у него выполняют сословия. Именно этот подход, как было уже замечено, не позволил Ключевскому использовать духовно‐церковный фактор. Так осторожно говорит Федотов, хотя речь идет о том, что Ключевский отказался даже от механического подхода Карамзина и Соловьева, когда церковный фактор рассматривался вместе с другими компонентами, как часть общей системы. У Ключевского нет даже «системы», не говоря о том, что его «единственная русская история» вся построена на материалистическом фундаменте, где главное — деньги и климат.

В лице В. О. Ключевского впервые история Россия пишется не историком‐государственником, и впервые главным героем истории становится не страна как целое, а народ. Как подчеркивал советский историк В. А. Александров, рисуя научный портрет самого крупного русского и российского историка: В. О. Ключевский «решительно порывал с теоретическими установками господствовавшей тогда (Ключевский преподавал в Московском университете, заняв место С. М. Соловьева, с 1879 и по 1911 гг.) „государственной школы“, представители которой утверждали руководящую роль государства в организации народной жизни. Ключевский приходил к иному, обратному пониманию соотношения роли народа и государства… Создание государства он видел „делом народности“…»[1275]. Однако, если мы вглядимся пристальнее в народолюбие Ключевского, то увидим, что понимание народа у историка отличалось от церковного; здесь не звучало понятий «народ Божий», «великий народ, создавший самую крупную поместную Церковь, сотворивший великое государство и культуру». Ключевский понимает народ как стихию, которая долгое время может действовать как слепая природная стихия, и лишь когда станет образованной в своих многомиллионных единицах (т. е. атомизируется), только тогда станет по‐настоящему народом культурным и великим. В русском народе, считает Ключевский, нет пока (на 1867 г.) никакой тайны, никакой красоты, ничего достойного, чтобы перед ним преклоняться, как это делает сейчас народническая часть интеллигенции. «Благоговение возможно только перед сознательной духовной силой», но пока еще русский народ, с точки зрения историка, действовал бессознательно, лишь ради спасения жизни, живя и руководствуясь только чувством самосохранения. Ключевский считает, что народ прошел пока еще только этап материальной борьбы за жизнь, и «было бы напрасно искать в ней свойств духа человеческого, имеющих вечное и общее значение, дополняющих развитие его неисчерпаемого содержания»[1276]. Получается, вся русская история созидалась бессознательно, вслепую и мотивирована она только полуживотным чувством самосохранения. Тот же самый эгоизм, как и у Л. Н. Толстого, лежит в основании человеческого прогресса. Ключевский озвучивает идеи писателя и кладет их в основу механизма развития русской истории. В статье В. В. Розанова, посвященной Л. Н. Толстому, публицист пишет (для западной аудитории), что Толстой «не понял или, лучше сказать, просмотрел великую задачу, над которою трудились духовенство и Церковь девятьсот лет, — усиливалось и было чутко и умело здесь, и этой задачи действительно чудесно достигло. Это выработка святого человека, выработка самого типа святости, стиля святости; благочестивой жизни»[1277]. А Ключевский разве не «просмотрел великой задачи», которую решал русский народ на протяжении всей истории? Та же близорукость в главном вопросе!

Прот. Георгий Флоровский выделял в толстовском мировоззрении такую важную черту, как «нечувствие исторического»: «Толстой борется с историей как таковою, — с самым фактом исторического процесса… протестует против самого существования истории»[1278]. Чем‐то близким, по смыслу, занимался и В. О. Ключевский, когда писал свои исторические сочинения, полные «нигилизма здравого смысла». Его история писалась не из истории, не из исторического факта как такового, а из психологии человека, выдуманного историком Ключевским, из нравственной коллизии в человеке. То же самое, со слов о. Георгий Флоровского, делал и Толстой: «Он искал пояснений всех явлений жизни и всех вопросов совести в себе самом, не зная и не желая знать ни эстетических, ни философских пояснеий, не признавая никаких традиций. Ни исторических, ни теоретических, полагая, что они выдуманы нарочно людьми для самообольщения других»[1279]. В. В. Розанов тонко привязал такой уход от духовно‐религиозной мотивации в моральную сферу к интеллигентности: «Интеллигентность — это, правда, нечто „духовное“, но это бедно духовное; это — бедность именно в самом духовном, какое‐то умственное мещанство»[1280]. Стоит, как мне кажется, связать воедино всю эту цепочку: исторический нигилизм, нравственный императив Толстого и интеллигентское мышление и сознание. В. О. Ключевский, давший А. И. Солженицыну ключ исторического разумения, сам позаимствовал его у Л. Н. Толстого, как основу его учительного метода.

Отказав государственной элите в лице князей, бояр и дворянства в умении, таланте и способностях строить государство и признавая эту силу только за народом, Ключевский хочет сказать, что Российское государство созидалось неумно и несознательно, не по законам духа и красоты, а стихийно, вслепую, в процессе борьбы за жизнь, и что цена ему — полушка. Роль Церкви в этой умозрительной схеме хотя и велика, но борьба не строится на церковности, на духовно‐церковных началах. Не от всей Церкви, а лишь от отдельных ее представителей — святых и подвижников — шел нравственный (не религиозный) свет, который смягчал нравы, укреплял дух, объединял людей. Так в классическом этюде, посвященном самому великому русскому святому — прп. Сергию Радонежскому — Ключевский обращает внимание именно на эту сторону русской святости. Он пишет, что святые «хотели работать над самими собой, делать дело собственного душевного спасения», но при этом церковная иерархия сумела понять и направить в нужное русло народное целеполагание государственного устройства: «Церковная иерархия благословила своим почином две народные цели, достижение которых послужило основанием самостоятельного политического существования нашего народа: это — сосредоточение династически раздробленной государственной