Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

есть еще ответственность перед собственной совестью[1268]. Конечно, «совесть», в данном случае Аксаков понимал, как ему угодно было и нужно, а не в христианском смысле. По герценовской методике, определяющей смысловое понимание «любви к родине» главным героем И. Володиным, правитель (и власть) вообще должны быть исключены из пределов ответственности личного гражданского самосознания. Их не грех и обмануть, в том числе и предать, если человеку покажется, что так будет лучше для человечества. Разрушение круга первого, чем и занят просвещенный матерью и дядей И. Володин, есть насущная задача, необходимая человечеству, и мы знаем, что у этой задачи может быть разная идеологическая платформа. Она может быть советской — ленинско‐троцкистской («мировая революция»); западной — финансово‐глобалистской («мировой порядок») и может быть церковной — православно‐христианской. А. И. Герцен выступал как откровенный западник, хотя и не разделявший многие буржуазные идеалы, но объективно все же работающий на эту модель. Неслучайно же Солженицын получил мировой успех и главную западную премию за этот роман, ясно указывающий, «что есть истина». И хотя на Западе Солженицын увидел другой мир, ставший также объектом его критики, но книга «В круге перовом» уже жила и до сих пор живет своей жизнью, над которой автор уже был не властен.

Высказав главное, касающееся идейной акцентировки главного героя, следовало бы далее обратиться к теме искусственного насыщения образа Володина христианскими чертами и даже чертами Христа. Этим приемом, на наш взгляд, автор и пытается в значительной степени решить проблему оправдания предательства главного героя и даже перекодировки «предательства» в «подвиг». Выше уже говорилось о том, что очень многое из этого багажа Володин получает за счет Нержина. Но и сам он постепенно раскрывает свой духовный потенциал, указывающий на это. Много талантливых критиков и литературоведов поддерживают Солженицына своими работами. Одна из таких книг была написана американским автором В. Г. Красновым, в прошлом гражданином России. Автор опирается на идеи М. М. Бахтина, его понимание полифонического романа, по мысли Краснова, близкого и даже воплощенного в реальность Солженицыным. Идея Краснова проста: он пытается доказать полифоничность романов Солженицына, что автоматически должно указывать на их системную близость с романами Достоевского. Краснов исходит из того, что сам Солженицын признавал эту связь и сам считал Достоевского фундаментом своего творчества[1269]. По Бахтину, образ Христа создает полифонию, венчает хор голосов: «В образе идеального человека или в образе Христа представляется ему разрешение идеологических исканий. Этот образ или этот высший голос должен увенчивать мир голосов в романе, организовывать и подчинить его»[1270]. Таким лицом, считает Краснов, в романе является Нержин, как главный герой, поэтому к нему сходятся все нити романа. Критик допускает эту мысль, потому что сам автор романа вносит определенный произвол, нарушающий объективные законы мира. Скажем, у находящегося на зоне, в шарашке Нержина нет реальной возможности выбирать — участвовать ли ему в проекте или нет, но авторской волей он поставлен перед этим выбором. Так же и Володин: по своему потенциалу этот человек не может быть способен к свободному выбору и принятию такого ответственного решения, как звонок в посольство, но он это делает. В глазах критика Краснова Глеб Нержин подобен Алеше Карамазову, литературному герою из числа христоподобных. Он — мостик между всеми, всех мирит, всех объединяет, он даже «лучше Алеши Карамазова» (!), так как «более активен». Но и Володина, как наиболее близкого по духу к Нержину персонажа, Краснов сравнивает со Христом, опираясь на слова романиста: «С высоты борьбы и страдания (где они — эти борьба и страдания? — О. К.), куда он вознесся, мудрость великого материалиста оказалась лепетом ребенка, если не компасом дикаря». Из чего Краснов делает свой окончательный вывод о мировоззрении Володина, остается непонятным: «По сути, это христианское мировоззрение, в котором, однако, нет никаких признаков церковности и догматизма. Оно может быть православным или нет, но его генетическая связь с христианской духовностью старой России несомненна»[1271]. И хотя критик не находит у Достоевского прототипа Володина (исходя из своего понимания этого образа), в действительности образ бескорыстного предателя — «ради идеи» — у Достоевского есть, это Смердяков, из «Братьев Карамазовых». Образ «ложного Христа», не анти‐Христа, а именно ложного, противоположного тому, что воплощает в себе Алеша Карамазов, делает Смердякова особым лицом, к которому тоже сходятся все нити романа, но не для того, чтобы связать героев воедино и создать гармонию, а наоборот — чтобы разъединить, оттолкнуть героев друг от друга. Этот сильнейший источник хаоса, невидимый внешнему глазу, но интенсивный и, самое главное, не имеющий собственной энергии, а играющий на слабостях и противоречиях других, становится заметным глазу только в конце романа, когда наступает развязка. Одна из основных черт Смердякова — это готовность к идейному предательству. Володин, как главный виновник возникшего хаоса, подтолкнул всех других героев к решительным поступкам: кого‐то, как сделал он сам, также бросить вызов государству, чтобы оно не стало сильнее США; кого‐то принять участие в поимке виновных и невиновных людей, кого‐то — постараться еще больше «закрутить гайки» и т. д. Володин — такой же ложный Христос, как и Смердяков, потому что он не созидает и связывает, а разъединяет героев, он пытался, не как Достоевский, красотой спасать мир, а как Л. Толстой, делать это разрушением. Интересно отметить, что Сталин в романе, как он ни отрицательно описан автором, в силу сугубой личной неприязни автора к нему, нигде и никак не претендует на лавры Христа, хотя это было в большевистской традиции — быть антиподами христианства. Но и здесь автор не может себе позволить такую «роскошь».

В Володине, безусловно, есть большой аннигиляционный потенциал, он готов всасывать в себя, как в черную дыру, новых героев (предательство заразительно, особенно идейное), вот почему в этом герое можно найти и черты Чичикова, гениально раскрытые Гоголем в «Мертвых душах». Чичиков, конечно, никого не предает, но он разрушает ту жизненную серьезность и основательность, что присутствовала в помещичьей традиции, как служилой традиции. Он создает атмосферу карнавала там, где, согласно жанру, должны были главенствовать порядок и устои. Чичиков же своей парадоксальностью, пропущенной сквозным образом через все тело помещичьего быта, повседневности и пространства, как бы заставил всех застыть в недоумении и задаться вопросом: как здесь быть, как поступить с этим парадоксом. Зрителю оставалось лишь наблюдать за тем, как живые люди действуют почти как куклы, как комические персонажи, такие символические и неповоротливые, ограниченные в движении.

Володин как Чичиков возникает из небытия, он такое же ничто, как гоголевский герой, и он также сквозным образом пронзает все пространство жизнедеятельности героев романа,