Танец с драконами - George Martin

– Лот девяносто девять, – выкрикнул распорядитель торгов. – Воин.

Быстро проданную девушку, прижимающую одежду к маленьким грудям с розовыми сосками, уже сопровождали к новому хозяину. Вместо неё двое работорговцев втащили на помост Джораха Мормонта – обнажённого, если не считать набедренной повязки, с покрытой ранами от ударов хлыстом спиной и распухшим почти до неузнаваемости лицом. Запястья и лодыжки рыцаря сковывали цепи. «Вот и попробуй то блюдо, которым потчевал меня», – подумал Тирион, однако понял, что не испытывает радости от страданий большого рыцаря.

Даже в цепях Мормонт выглядел опасным – громадный мордоворот, широкоплечий, с большими мощными руками. Жёсткие тёмные волосы, покрывавшие его грудь, делали рыцаря похожим скорее на зверя, чем на человека. Вокруг его глаз чернели круги – два тёмных провала на безобразно распухшем лице. На одной щеке горело клеймо – маска демона.

Когда работорговцы ринулись на палубу «Селейсори Кхоран», сир Джорах встретил их с мечом в руке, убив троих прежде, чем его оглушили. Оставшиеся члены команды с удовольствием прикончили бы его, но капитан запретил – за бойца всегда можно выручить добрую меру серебра. Поэтому Мормонта приковали к веслу, избили до полусмерти, морили голодом и заклеймили.

– Он велик и силён, – объявил распорядитель. – Полон злобы и устроит хорошее представление в бойцовых ямах. Кто предложит три сотни для начала?

Никто не предложил.

Мормонт не обращал никакого внимания на этот разношерстный сброд. Его глаза были устремлены за пределы осадных линий – на далёкий город с древними стенами из разноцветного кирпича. Тирион читал этот взгляд как книгу: так близко, и, вместе с тем, так далеко. Бедолага вернулся слишком поздно. Охранники загонов со смехом поведали им, что Дейенерис Таргариен вышла замуж. Она выбрала своим королём миэринского работорговца – столь же богатого, сколь и благородного. И когда мирный договор будет подписан и скреплён печатями, бойцовые ямы Миэрина вновь откроются. Другие рабы говорили, что охранники лгут, и Дейенерис Таргариен никогда не помирилась бы с работорговцами. Они называли ее Миса. Кто-то сказал, что это означало «мать». Рабы шептались, что скоро серебряная королева выступит из своего города, разгромит юнкайцев и разобьёт цепи.

«А потом испечёт нам лимонный пирог, поцелует наши болячки, и они тут же заживут», – думал карлик. Он не верил, что королевские особы кинутся кого-то спасать. Возникни такая необходимость, те, скорее, предпочтут спасать самих себя.

Грибов, засунутых в его башмак, хватило бы и для него, и для Пенни. Тогда Хрусту и Хрюшке-Милашке придётся самим о себе позаботиться.

Нянька продолжал инструктировать новые приобретения своего хозяина.

– Если будете делать только то, что вам говорят, и ничего более, заживёте как маленькие лорды – в любви и ласке, – пообещал он. – Если же ослушаетесь… но вы же никогда так не поступите? Только не вы, мои сладенькие, – он наклонился и потрепал Пенни по щеке.

– Тогда две сотни, – снизил цену распорядитель. – Такой здоровяк стоит в три раза больше. А какой прекрасный из него выйдет телохранитель! Ни один враг не посмеет к вам приблизиться!

– Пойдёмте, мои маленькие друзья, – сказал Нянька. – Я отведу вас в ваш новый дом. В Юнкае вы будете жить в золотой пирамиде Каггаза и есть из серебряной посуды, но здесь мы живём просто, в скромных солдатских палатках.

– Кто предложит сотню? – взмолился распорядитель торгов.

Наконец, заявка поступила, хотя предложили всего лишь пятьдесят серебряных монет. Покупателем оказался худой мужчина в кожаном фартуке.

– И ещё одна, – добавила старуха в фиолетовом токаре.

Один из воинов поднял Пенни и посадил её на задке упряжки.

– Кто эта старая женщина? – спросил у него Тирион.

– Зарина, – ответил воин. – Дешёвые бойцы, которые её. Мясо для героев. Твой друг умирать скоро.

«Никакой он мне не друг». Но Тирион Ланнистер неожиданно для себя повернулся к Няньке и сказал:

– Ты не можешь позволить ей купить его.

– Чего это ты расшумелся? – прищурился в ответ надсмотрщик.

Тирион указал рукой.

– Вон тот, он играет в нашем представлении. Медведь и прекрасная дева. Джорах изображает медведя, Пенни прекрасную деву, а я рыцаря, который её спасает. Я пританцовываю вокруг него и бью по яйцам. Очень смешно.

– Этот? – покосился на помост надсмотрщик. Ставки на Джораха Мормонта дошли до двух сотен.

– И ещё монета, – сказала старуха в фиолетовом токаре.

– Ваш медведь. Понятно.

Нянька поспешно протиснулся сквозь толпу и, наклонившись к огромному жёлтому юнкайцу, зашептал тому на ухо. Его хозяин кивнул, тряся подбородком, а затем поднял свой веер.

– Три сотни, – произнес он хриплым голосом.

Карга фыркнула и отвернулась.

– Зачем ты это сделал? – спросила Пенни на общем языке.

«Хороший вопрос, – подумал Тирион. – Зачем?»

– Твоё представление становилось скучным. Любому фигляру нужен танцующий медведь.

Она бросила на него укоряющий взгляд, отползла вглубь повозки и уселась, обняв Хруста с таким видом, словно пёс – её последний настоящий друг на земле. Возможно, так оно и было.

Нянька вернулся с Джорахом Мормонтом. Двое рабов-воинов запихнули его в повозку между карликами. Тот не сопротивлялся. Тирион понял, что борьба рыцаря закончилась, когда он услышал, что его королева вышла замуж. Одно слово, произнесённое шепотом, сделало то, чего не смогли добиться все кулаки, хлысты и дубины – оно сломало его. Надо было дать старухе его выкупить. От него теперь столько же толку, как от сосков на панцире.

Нянька вскарабкался на место кучера, взял в руки вожжи, и они двинулись через лагерь осаждающих к огороженной территории их нового хозяина, благородного Йеззана зо Каггаза. Четверо рабов-воинов шагали рядом, по двое с каждой стороны повозки.

Пенни не плакала, но её глаза были красными, а взгляд – несчастным, и она не отрывала его от Хруста. Неужели она думает, что всё исчезнет как туман, если не смотреть? Сир Джорах Мормонт не видел никого и ничего. Он сидел в оковах, съёжившийся и понурый.

Тирион же глядел на всех и на всё.

Юнкайский лагерь не был единым целым, а представлял собой сотню возведённых бок о бок лагерей, полумесяцем опоясывавших стены Миэрина. Целый город из шёлка и парусины с собственными проспектами и переулками, тавернами и шлюхами, хорошими и плохими районами. Между линией осады и заливом словно жёлтые грибы выросли палатки. Некоторые из них – маленькие и убогие – были всего лишь кусками старой засаленной парусины, натянутой, чтобы уберечься от дождя и солнца. А рядом стояли большие казарменные шатры, способные вместить сотню мужчин, и огромные, словно дворцы, шёлковые павильоны с водружёнными на полог блестящими гарпиями. Некоторые лагеря были выстроены в правильном порядке: палатки располагались концентрическими кругами вокруг костровой ямы, оружие и доспехи сложены во внутреннем круге, а коновязи находились во внешнем. В других, казалось, царил полный хаос.