И приидет всадник… - Роберт Липаруло

Пип обнаружил, что сидит на самом краешке стула, выдавая тем самым обуревавший его страх. Он подвинулся назад и сел свободнее. При весе под шестьдесят килограммов и росте за метр семьдесят он казался совсем маленьким из-за своего увечья и детского лица. Заискивающие манеры, от которых он тщетно пытался избавиться, не добавляли ему внушительности. Пип положил короткую ногу поверх длинной и нервно ощупал изоленту, которой книги были примотаны к подошве. Затем поднял взгляд на собеседника.

Хюбер смотрел на него внимательным расчетливым взглядом, будто измеряя. Губы его скривились в жесткой довольной улыбке. Словно он не сомневался, что уже выиграл бой, не успев начать — предстояло всего лишь пройти путь до неизбежной победы.

Пипу захотелось сказать что-то насмешливое, ошеломить его, согнать эту улыбочку и дать понять, что Хюбер недооценивает Пиппино Фараго. Но в голову ничего не приходило. Он хотел спросить, что же от него нужно, но в дверь дважды громко стукнули. От неожиданности Пип подскочил так, будто туда вломился спецназ. Хюбер улыбнулся еще шире.

— Войдите, — сказал он.

Вошел официант, он поставил на стол поднос и ушел. На подносе лежали составные части наргиле — кальяна, в котором курили смесь табака и сушеных фруктов. У Люко тоже был такой, только он называл его «бонг» и когда-то пользовался им для курения зелий покрепче. Но то было раньше, до того как ему взбрело на ум заботиться о своем здоровье.

Хюбер склонился над кальяном и начал его собирать. Он налил воды в основание, сделанное из янтарного стекла, — в него вставлялся медный патрубок, из которого торчала каучуковая трубка, переходившая в другую, более гибкую и тонкую, из пропитанной ткани, которая оканчивалась пластмассовым мундштуком. В сознании большинства людей такие изделия ассоциируются с восточными опиокурильнями.

— Пип, мне кажется, мы могли бы помочь друг другу — сказал Хюбер, не отрываясь от своего занятия. Он надел на конец патрубка нечто похожее на медное ситечко, а в него поместил керамическую чашку. — Я знаю, ты думаешь, мы с тобой по разные линии фронта. Уверяю тебя, это не тот случай.

Хюбер откинулся назад, чтобы залезть в карман брюк, и достал оттуда кожаный кисет. Раскрыв его, Хюбер высыпал некоторую часть содержимого на керамическую чашку. До Пипа донесся запах табака и сушеных яблок.

— Твой хозяин — жестокий человек, — сказал Хюбер, взглянув на него.

— Он мой друг.

— Да, да, конечно. Ты должен был это сказать. Но, Пип… — он перевел взгляд на беспокойные пальцы калеки, которые вытянули на ботинке край изоленты сантиметра на три, — разве не Люко Скарамуцци сделал тебя калекой?

У Пипа свело судорогой живот.

«Откуда он знает?!»

Макушка зачесалась от выступившего пота.

Вопрос Хюбера повис в воздухе, но Смотритель как будто и не ожидал ответа. Он взял с подноса квадратный кусочек алюминиевой фольги и ручкой, вынутой из нагрудного кармана, стал протыкать в ней дырочки. Затем обложил фольгой керамическую чашечку, сделав над ней второе сито.

Взгляд Пипа был устремлен на все эти приготовления, но перед глазами вставали воспоминания тридцатилетней давности.

Небольшое селение Раддуса на острове Сицилия. Четверо мальчишек-пятиклассников прогуливают уроки, купаясь нагишом в сине-зеленых водах озера Оглиастро. Солнце обжигает кожу. Энцо привязал веревку к длинной ветке, протянувшейся над водой, и они подолгу забавляются, прыгая с нее в воду самыми разными способами. Кто поднимет больше всех брызг? Кто долетит дальше? Кто перекувырнется на лету больше остальных? Озеро окаймляют поросшие соснами скалистые утесы.

— Давайте прыгнем вон оттуда! — предлагает Люко, которому наскучило все остальное, и показывает на ближайшую, почти отвесную скалу.

Остальные, поглядев туда, смеясь, качают головами.

Люко исчезает в зарослях и появляется среди деревьев, когда до вершины остается около четверти пути.

— Пойдемте! — кричит он. — Салаги!

— Мы лучше посмотрим! — отвечает Энцо.

— Ага, мы посмотрим, как ты сломаешь себе шею, Люко! Валяй! — кричит Раффи.

— Пип, иди сюда!

Пип трясет головой:

— Здесь лучше!

— Иди, я сказал! Быстро!

У Пипа замирает сердце. Люко совсем недавно начал относиться к нему как к своему, и остальные мальчишки, которые до этого дразнили и унижали Пипа за то, что он маленький и хилый, сразу к нему переменились. Они стали брать его с собой, когда ходили курить за церковью Сан-Джузеппе, когда воровали продукты из магазина папаши Уцо, когда приставали к мальчишкам помладше. Полгода назад Пип с завистью смотрел на их пустующие места в классе и жалел, что у него нет таких друзей, с которыми можно было бы удрать с уроков, ведь одному это делать страшно и неинтересно. Теперь благодаря Люко у него такие друзья есть. Нельзя его подводить.

Но почему Люко всегда привлекает самое страшное и опасное?

— Иду! — бодро кричит Пип, надеясь, что другие мальчишки не слышат фальшь в его голосе, и добавляет для убедительности. — Салаги!

Когда Пип добирается до Люка, стоящего на вершине, тот выглядывает за край утеса и смотрит вниз, придерживаясь за ветку.

— Ничего страшного, — говорит Люко. — Смотри.

Пип подвигается вперед и понимает, насколько высота отсюда кажется больше, чем снизу. Даже голова кружится. Но внизу вода: все-таки опасно отсюда прыгать или нет?

Люко отодвигается.

Пип берется за ветку и наклоняется. И сразу же видит прямо под ними огромный валун в метре под водой.

— Люко, — произносит он, — там…

Но тут он получает очень сильный пинок. В падении Пип переворачивается, надеясь снова ухватиться за ветку, но не успевает. На ничтожную долю секунды Пип успевает ощутить прохладную влагу воды, потом его обжигает страшная боль, а дальше все исчезает.

Приходит в себя он уже на больничной койке. Нога висит в полуметре над постелью на ремнях, соединенных с системой тяг и блоков, которые закреплены на металлической подставке. Нога полностью в гипсе, от пальцев до паха. По крайней мере в десяти местах из гипса торчат металлические штыри. Боль такая сильная, что невозможно определить, где именно болит. Болит, невыносимо болит все: ноги, таз, внутренние органы.

В палате каменные стены с неровно положенным раствором — так построены многие здания в этом тысячелетнем городке. Слой побелки — как свидетельство тщетной попытки придать комнате современный и стерильный вид. Солнечный свет с трудом пробивается через единственное запыленное окошко высоко в стене. На тележках из нержавеющей стали рядом с кроватью пищат и щелкают приборы, следя за его состоянием. Над ним делает приветственный круг большая жирная муха. Она снижается к лицу, и тут ее ловит чья-то рука. Пип поворачивает голову и видит стоящего рядом с кроватью Люко. Зажав муху в кулаке, тот с улыбкой смотрит Пипу в лицо.

— Очнулся, — произносит Люко. — Как раз вовремя.

— Ты меня толкнул, — говорит Пип слабым голосом. В горле пересохло, и слова выходят из него с болью и трудом, словно проталкиваются сквозь песок.

По лицу Люко пробегает выражение жгучей злобы и звериной жестокости — и тут же сменяется великодушным терпением, с каким относятся к умственно отсталому брату.

— Ты сам прыгнул, дурачок, — говорит он. — Энцо и Раффи видели, как ты это сделал. Они говорят, смелее поступка представить невозможно. Ты герой школы. Прыжок ласточкой из космоса. — Люко изображает рукой красивый пируэт в воздухе.

— Ты…

— Да, и я тоже видел. Это было очень красиво.

Лицо Люко снова становится суровым. Он подносит кулак к лицу Пипа и сжимает руку так, что белеют костяшки пальцев. Потом Люко раскрывает ладонь и вытирает след от раздавленной мухи о больничную пижаму Пипа.

— Ты герой, — шепчет он напоследок и уходит.

Так и вышло: он действительно стал на какое-то время героем для других мальчишек. Когда, побывав на месте его «подвига», они спрашивали: «Что же ты не посмотрел, куда прыгаешь?» — Пип отвечал так, как научил его Люко: «Если каждый раз смотреть, будет неинтересно». И никто из них не назвал его дураком, выходило, будто он просто отчаянный смельчак.

Верхние участки большой берцовой и малоберцовой костей оказались раскрошены. С годами правая нога становилась все длиннее левой, и Пип прикреплял к подошве левого ботинка все более высокую подставку. Он привык быть калекой, как привык всегда быть рядом с Люко.

— Пип!

Он вздрогнул, очнувшись от воспоминаний и встретив любопытный взгляд Никласа Хюбера. Тогда, в Раддусе, никто так и не узнал, что с ним на самом деле случилось. Энцо и Раффи, конечно, знали, но ни словом, ни намеком не поставили под сомнение официальную версию его отважного прыжка, даже когда оставались без свидетелей. Пип пришел к выводу, что Люко запугал и их, причем, видимо, более прозрачными угрозами, чем та раздавленная муха, которая послужила предупреждением ему. Пип не был удивлен тем, что Хюбер — давний и последовательный недруг Люко — подослал сыщиков, чтобы выяснить все подробности его жизни, но факт, что всплыли такие давние и тщательно скрываемые вещи, обескураживал. Что он еще накопал?