Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству - Николай Манвелов

Вскоре после отставки Шмидт встал во главе «Союза офицеров – друзей народа», действовавшего в Севастополе. А дальше будет октябрьский мятеж на крейсере «Очаков», ход которого описан во множестве книг.

Отметим только некоторые детали восстания, которые могут поставить исследователя в тупик при попытке его осмысления. Начнем с того, что отставной лейтенант явился на крейсер при погонах капитана 2–го ранга, на ношение которых он не имел никакого права. Восставшие толком не использовали артиллерию корабля (по двенадцать 152–мм и 75–мм орудий), в результате чего все свелось к расстрелу «Очакова» правительственными силами.

И напоследок – самое интересное. Как свидетельствовали очевидцы, Шмидт первым покинул борт обстреливаемого крейсера, спустившись с сыном на стоявший у борта корабля небольшой миноносец № 270. Позже его найдут под палубным настилом, переодетым в робу кочегара. Как свидетельствовала команда миноносца, человек, поднявший вначале восстания сигнал «Командую флотом. Шмидт», был намерен бежать в Турцию.

Что же касается 16–летнего сына Петра Петровича, Евгения Петровича Шмидта, то он сумел покинуть Севастополь и после 1917 г. осел за границей. В 1926 г. он издаст в Праге, под фамилией «Шмидт—Очаковский», книгу воспоминаний, в которой будет резко критиковать советскую власть.

Возможно, ключевой причиной резкого перехода вполне лояльного режиму морского офицера на сторону революции, а также его дальнейших действий, сыграл факт, который исследователи советского периода старательно обходили стороной. Дело в том, что «красный лейтенант» уже во время учебы был подвержен серьезным нервным припадкам. По этой причине Шмидт неоднократно списывался на берег в связи с плохим психическим состоянием.

Напоследок, приведем слова человека, который несколько месяцев был соплавателем Петра Петровича – мичмана Гаральда Карловича Графа, офицера военного транспорта «Иртыш»:

По словам Графа, его старший офицер «происходил из хорошей дворянской семьи, умел красиво говорить, великолепно играл на виолончели, но при этом был мечтателем и фантазером». Лейтенант был склонен работать не систематически, а порывами. «Когда он по вечерам имел настроение, то садился у дверей каюты и начинал играть (на виолончели. – Н. М.)».

Нельзя сказать, что Шмидт подходил и под категорию «друзей матросов». «Я сам видел, как он несколько раз, выведенный из терпения недисциплинированностью и грубыми ответами матросов, их тут же бил. Вообще, Шмидт никогда не заискивал у команды и относился к ней так же, как относились другие офицеры, но всегда старался быть справедливым», – пишет Граф.

Заканчивает свои воспоминания морской офицер–мемуарист довольно–таки неожиданно:

«Зная хорошо Шмидта по времени совместной службы, я убежден, что, удайся его замысел в 1905 г. и восторжествуй во всей России революция… он первый бы ужаснулся результатов им содеянного и стал бы заклятым врагом большевизма».

Сам Петр Петрович свой резкий переход в стан противников режима объяснял так:

«Пребывание в Либаве в течение 8 месяцев, во время приготовления эскадры Рожественского, ярко осветило мне те язвы бюрократического режима, которых я не мог видеть в коммерческом флоте. Я видел, что в этом страшном механизме поощряется все, кроме честной работы. Я видел, куда идут кровавым потом добываемые миллионы, и мне стало отвратительно участвовать в нем».

Добавим, что в 1917 г. Евгений Шмидт попытался, используя память своего отца, заработать политический капитал, правда, без особого успеха. Вспоминает Гаральд Карлович Граф:

«Только случайно старик «Ростислав»[80], самый образцовый корабль Черноморского флота, всегда высоко державший знамя верности, избег той же участи и не был переименован в «Единение». Сначала ему ничего не угрожало, но потом вдруг нависла опасность. В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на Очакове в 1905 г. лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись «Ростислав», Шмидт сказал: «Ростислав» – да? Ваш корабль это грязное пятно на всем Черноморском флоте: он усмирил «Очакова», а его команда расстреливала моего отца…» Поднялся страшный галдеж. В тот же день на «Ростиславе» экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, и дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чем не порешили и по случаю ужина отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как–то больше уже не поднимался».

В этой связи стоит упомянуть и судьбу лейтенанта Михаила Михайловича Ставраки, командовавшего на острове Березань расстрелом Шмидта и его соратников по мятежу. Однокашник Шмидта, он был подвергнут морскими офицерами обструкции за участие в «полицейской акции» и достаточно рано ушел в отставку. Ведь, по неписаным законам офицерской чести, он скорее должен был уйти в отставку, а не обагрять руки кровью своего собрата.

Ставраки, по сути, исчез для большинства людей, но в начале 1920–х гг. он был обнаружен чекистами в должности смотрителя одного из маяков близ Батуми (как утверждают, его инкогнито поддерживалось еще и крайней нелюдимостью и неуживчивостью). В 1923 г. он был расстрелян. Как утверждают очевидцы, на суде в последнем слове Ставраки заявил, что всю жизнь мучился от проявленного им малодушия. Но снисхождения у суда он так и не попросил.

Безусловно, среди флотских политиков (или политиканов?) были и люди, которых можно смело назвать борцами за идею. Возможно, наиболее знаменитый из них – мичман Федор Федорович Ильин, более известный под псевдонимом «Раскольников». Тот самый Раскольников, который 17 августа 1939 г. опубликовал ставшее широко известным в годы перестройки открытое письмо Сталину. Отметим, что родной брат Федора полностью от старой фамилии отказываться не стал и писался в документах как Александр Федорович Ильин—Женевский.

Очень любопытна автобиография Раскольникова, опубликованная в энциклопедическом словаре «Гранат». В ней, например, нет ни слова о том, что отец будущего революционера был священником. «Забыл» мичман упомянуть и о том, то он был офицером (произведен в 1917 г., уже после Февральской революции). Кроме того, попадаются строки, заставляющие усомниться в «кровавости» царского режима. Например, такие:

«…Я …отправился обратно в Россию в целях подпольной работы, но на границе в Вержболове[81] был арестован и по этапу отправлен в Архангельскую губ. Но в Мариамполе[82] я заболел и слег. К этому времени дало себя знать нервное потрясение, вызванное тюремным заключением. Вскоре мне было дано разрешение на пользование санаторным лечением в окрестностях Питера».