Хроники мегаполиса (сборник) - Марина Дяченко

Девчонка захихикала, наблюдая за Женькиной реакцией. А может быть просто потому, что парень, на котором она сидела, по-хозяйски ее лапал.

– Выпить хочешь? – свистящим шепотом спросил подошедший из кухни Буца.

Женька мотнул головой:

– Поговорить… когда?

– Да успокойся, малый, – раздраженно сказал Леха. – Сядь.

К троице на экране прибавились еще две бабы и мужик.

– Еще минут десять, – все так же шепотом сказал Буца. – Да посмотри, ладно… Разрешаю…

У одной из новоприбывших теток груди были, как два мяча – адидасовские, черно-белые в какую-то странную сеточку, с аккуратным отверстием ниппеля. Женьку снова стало подташнивать; неизвестно, чем бы закончился для него этот просмотр, но пленка, по счастью, закончилась, телевизор зашипел так же сильно, как до того стонал, и серый экран подернулся будто сеткой из ползающих мух. Парни на диване завозились, обмениваясь полувнятными репликами; минут через пять заметили Женьку.

– Сядь, динамовец!

– Закуришь?

Женька переступил с ноги на ногу:

– Я, это…

– Леха, дай ему цыгарку…

– Я не курю, – сказал Женька тверже. – У меня режим.

– Тю-у-у, – протянул незнакомый парень. – У тебя режим, а мы тут порнушку крутим… Светка, посмотри на этого пацана, у него режим.

Веселая Светка не без труда выцарапалась из объятий своего ухажера, поднялась с ковра, подошла к Женьке так близко, что он уловил запах пота пополам с дешевой туалетной водой:

– Режим? Как это, трахаться тоже нельзя?

– Он футьболисть, – сказал Леха. – Были у отца три сына – двое умных, а третий футьболисть…

– Тут такое дело, пацаны, – вступил Буца с притворной серьезностью. – Беда у динамовца, форму у него сперли…

– Как?! – театрально удивился Игорь.

– Не может быть, – подхватил Леха.

– Да-да! – закивал, давясь от смеха, Буца. – Форма, она бабок стоит… Кто же это спер?

– Суки, – сказал Леха. – Какие-то суки сперли.

– А он динамовец? – спросили из угла. Светкин ухажер вернулся к своему занятию; облапываемая Светка радостно смеялась.

– Динамовец, – сказал Буца. – «Хто вище б'є, той краще грає».

И все радостно заржали.

…Через полчаса Женька вернулся домой. Радуясь, что мамы нет, сбросил куртку и кроссовки, босиком прошел в ванную, открыл воду и намылил руки.

«Три гола, – сказал Леха. – Закатаешь этим три гола – тады пошукаем твою форму и тех сук, что ее сперли, накажем. Только не подкачай, малой, на тебя ставка делается, если не закатаешь – у тебя бабок не хватит, чтобы потом расплатиться…»

Женька намылил руки во второй раз. Пробиваясь между пальцами, пена делалась белой и нежной, как подтаявшее мороженое.

«Этих» он несколько раз видел на площадке за гаражами. Площадка принадлежала соседнему ПТУ; пэтэушники иногда играли в футбол на деньги, хотя футболом эту толкотню, возню и драку можно было назвать только с большого перепугу…

Женька намылил ладони в третий раз. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

(…Я близко. Я почти добежал. Здесь полно собак. Здесь полно мусорных баков с едой… Запах! Запах сводит с ума… Я не могу не идти на запах… Рыжая. Она. Зовет. Черный. Рядом с ней. Рвать, драться, рвать его… Она зовет… Только желание, только жажда – взять ее… Взять, сейчас… рыжая… Выгибается… ее голос… ее запах… хвост… Черный шипит. Он большой. Он хорошо ел… Я могу порвать его. Он молодой и глупый. Я сильнее… Я хочу эту рыжую… хочу… ХОЧУ! Ничего… Не могу. Я должен бежать дальше. Я не могу. Я должен…)

– В чем дело, Оля? В чем дело? Зачем тебе потребовалась эта лажа с Лобановским? Какого черта… Ты же профессионал! Ты же дискредитировала себя, программу… всех людей, которые тебе помогали, за тебя просили… Зачем?

За спиной шефа помещалась круглая мишень; два дротика торчали из «яблочка», и только один чуть отклонился, попал в «восьмерку». Ольга и сама не понимала, почему и зачем допустила такой вызывающий прокол – и потому злилась все сильнее.

– Я понимаю, – продолжал шеф, – у тебя есть свои интересы, сын, футбол и так далее… Но мне кажется, еще пару месяцев назад ты поостереглась бы, не стала бы так откровенно… использовать служебное положение. Ты думаешь, ты уже в Штатах? А после тебя – хоть потоп?

Ольга вздрогнула. Подняла глаза.

– Ты думала, это большая тайна? – насмешливо спросил шеф.

– Это мое личное дело, Валентин Васильевич… Откуда вы узнали?

Шеф усмехнулся:

– Откуда надо. Город наш ма-аленький… Но неприятно, Оля, наблюдать, как ты меняешься на глазах. Где раньше сдержалась бы – хамишь… Где раньше постеснялась бы – не церемонишься… Ясно, что тебе здесь уже не работать. Но вот не слишком ли торопишься? Пока визы на руках нет… Вдруг еще и откажут, чем черт не шутит?

Типун тебе на язык, раздраженно подумала Ольга.

Она сидела на продавленной тахте; одна ножка у тахты была сломана, ее место занимала стопка книг: в основном современная английская литература, в основном – в подлиннике.

Дядя Боря сидел напротив – на пластмассовой табуретке, похожей на безобразно разросшуюся шахматную фигуру.

– Все было хорошо, – устало повторила Ольга. – Димка… Ты ведь его с детства знаешь, дядь Борь. Он в своем классе три года комсоргом, – она чуть усмехнулась. – Но не ради карьеры… он не способен, Димка… Просто потому, что не мог отказаться… Вот. Все было хорошо, пока не наступил девяносто первый год. Девяносто первый, как у Гюго, да? Независимость! Рынок! Свобода! И все! Нельзя тихо сидеть на своем стуле, как раньше, ждать аванса, ждать получки, тихо сидеть – и получать понемножку, но каждый месяц! Надо двигаться, что-то делать… как-то выкручиваться… А у него ответственность перед семьей, он же ответственный! Но и трусами торговать не может. Ответственный – но не может! И в ночном ларьке не может… Это ладно. Но другие люди находят и другую работу! Он же классный музыкант! Он мог бы устроиться… Не умеет. Но ответственный. Это что же получается, дядя Боря, ему, чтобы себя уважать, надо на грошах своих сидеть в музыкальной школе… И на улице со шляпой стоять…

Оля перевела дыхание. На табуретке перед ней лежала последняя переведенная справка, ей поблагодарить бы Борю и уйти восвояси, но мысль о том, что придется дожидаться сына в пустой квартире, нагоняла на нее тоску. Да и сын наверняка не пойдет на разговор – в последние дни он как мешком из-за угла прибитый – из-за того, что сперли эту проклятую форму…

– Дядь Боря… я тебя не задерживаю?

Ее собеседник чуть заметно усмехнулся. Надо было обладать воистину садистским юмором, чтобы задать такой вопрос пожилому интеллигентному пьянчуге – да за бутылкой вина, да в семь часов вечера…