Проделки лесовика - Дмитрий Ольченко

— Ничего. Для муравья одиночество смертельно. Он может жить, когда рядом его собратья... Ты мне нравишься, но ведь ты не муравей, а я не человек. У нас разные судьбы. У наших судеб разные дороги. Они могут пересекаться, как вот сейчас, но они никогда не побегут рядом.

— Обидно,— сказал Юрка.— Но ты прав.

— Эй, вы! — раздался сверху скрипучий голос.— Хватит вам болтать! Скоро грянет гроза!

Лесовик прилетел незаметно и уселся на старом вязе, тень которого подступала к лошадиному черепу. На этот раз муравей тоже услышал Лесовика. Так, видно, пожелал сам хозяин леса.

— Я пойду,— прошептал муравей.— Желаю тебе поскорее стать таким, каким ты был раньше. И еще — поскорее выбраться из лесу. И встретиться с родителями...

— Надеюсь, пигмейчики, вы понимаете, что сие зависит токмо от меня! — насмешливо заявил Лесовик.

— О да! Ты — великий хозяин леса. Здесь, в лесу, ты всемогущ. Я и мой друг-человек почтительно желаем, чтобы твое великодушие было под стать твоему всемогуществу! — крикнул муравей.

— Не надрывайся, я не глухой! — ответил Лесовик, и в его зеленых глазах сверкнуло самодовольство. Он, грешный, тоже питал слабость к лести: любил, когда его о чем-нибудь просили, и при этом непритворно удивлялся: «Знают, что не уважу, а все равно просят!»

— Хозяин, не будь жестоким к моему другу-человеку! Пусть он вернется к своим сородичам! — продолжал просить муравей.— Возьми мою жизнь, только освободи его!

— Зачем мне твоя никчемная жизнь? — ответил Лесовик, искоса поглядывая на Юрку.— Она не нужна тебе, а мне и подавно. Думаешь, я не слышал, как ты жаловался на судьбу? Вот если бы ты очень уж дорожил своей жизнью, тогда я, пожалуй, и взял бы. А то получается, как в поговорке: «На тебе, боже, что мне не гоже!» Не выйдет! Лесовика не проведешь! Сам в дураках останешься!

Муравей сник и виновато взглянул на Юрку. Выглядел он жалким, униженным, безответным. Лесовик грубо поглумился над муравьем.

— Это неправда, что жизнь муравья ничего не стоит! — крикнул Юрка.— Жизнь — великое благо. Она выше любой цены. И я не хотел бы получить освобождение ценой жизни моего бескорыстного друга! — Мальчишка говорил с вызовом, глядя Лесовику в глаза.

— Та-а-к, та-а-ак! — протянул Лесовик угрожающе.— Ты, малец, что- то слишком уж расхрабрился! Да я тебя в порошок сотру!.. Превращу в навозного жука! В скарабея превращу!

Взлохмаченный и разъяренный, Лесовик стал надвигаться на Юрку, раскинув мосластые руки и шевеля скрюченными когтистыми пальцами. Деревянное рычание Лесовика гремело и перекатывалось подобно громовому раскату, глаза извергали молнии...

Мальчишка втянул голову в плечи. И вдруг — непонятное: мгновенно исчезли и Лесовик, и муравей, и лошадиный череп, и все, что было вокруг черепа... Деревья и травы обрели привычный облик. Юрка лежал в траве, над ним раскинулось белесое от зноя небо. В его западной части, куда клонилось солнце, громоздились тяжелые грозовые облака. Они наплывали медленно, грузно, исподволь меняя очертания, клубились, белые сверху и темно-синие в провалах. Их нутро оглашалось утробным рокотом, который ворочался в них и пытался вырваться наружу. Умолкли птицы. Перестали стрекотать кузнечики. Порывы ветра налетали на деревья. Все притихло в ожидании грозы...

Юрка попытался подняться и не смог. Руки и ноги подгибались, тело не слушалось. «A-а, все равно! Полежу и здесь». Небо над ним словно очищалось от серой дымчатой вуали, голубело. В парном воздухе потянуло прохладой, запахло дождем, и этот живительный запах ворвался в Юркины легкие, проник в кровь и побежал по жилам, в каждую клеточку тела, взбадривая ее и тормоша. Юрка дышал часто, как разморенный зноем щенок. «Пить! Пить!» Ничего больше не хотелось, только пить. Хотя бы маленький глоточек воды! Пить! Это короткое птичье слово тонко звенело в ушах. Звон нарастал, ширился, перед глазами мелькали очертания геометрических фигур, пронизанных мелькающими искрами...

Звон в ушах и феерические видения прекратились. Голова вдруг стала ясной. Сознание фиксировало четко и просветленно все, что попадало в поле зрения. Огромные облака закрыли полнеба и теперь клубились над самой головой. На лицо упало несколько крупных дождевых капель. Солнечный свет померк. Ветер налетал на деревья резкими порывами, будто хотел растормошить их от спячки и подготовить к грозе. Поднялся шум. Казалось, что где-то за деревьями грохочет железнодорожный эшелон. Гроза надвигалась неудержимо, широко и размашисто, подавляя все остальные шумы и звуки. Ливень обрушился мгновенно, точно кто-то решительно вспорол днище неба — и хляби небесные разверзлись.

У Юрки было такое впечатление, будто на него одновременно вылили десять ведер холодной воды. Даже дыхание зашлось. Юрка вскочил,— откуда только сила взялась! Дождевые струи падали отвесной стеной, заполняя все вокруг ровным энергичным шумом. Мальчишка поднял лицо к тучам, начал ловить воду воспаленными губами. В целом мире не было ничего вкуснее и живительнее хлестких дождевых струй, проникающих, казалось, в самую душу. «Вот чего мне не хватало!» — подумал Юрка, как вдруг перед глазами сверкнула ослепительная плеть, а вслед за тем раздался такой оглушительный грохот, что заложило уши.

И пошло... И пошло... Молнии сверкали одна за другой. Огненные плети хлестали землю, не умолкающие ни на миг раскаты грома наводили на панические мысли о конце света. Было страшно... и хорошо. Юрка одиноко стоял под ливнем, который бурно вымывал из него гнетущее чувство слабости. Подставлял под струи сложенные лодочкой ладони — они наполнялись прямо на глазах. Изорванная одежда прилипла к телу — это было не совсем приятно, но Юрка меньше всего обращал внимание на такую мелочь. Он чувствовал себя спасенным. Чувствовал себя зрителем на величайшем представлении природы. С радостным трепетом прислушивался к звукам яростно разбушевавшейся стихии. Казалось, тысяча дьяволов за кулисами черно-синих туч била, крушила, рвала все подряд, а на землю сыпались сверкающие осколки.

Первый, самый сильный, напор бури прошел, ливень стал ослабевать. Громы укатывались вдаль. Юрку начал пробирать мокрый холод, и он подумал, что ливень — это превосходно, однако неплохо бы и укрыться где-нибудь! А куда в лесу спрячешься? Только под дерево. Крона старой липы выглядела самой густой и непроницаемой — темный широкий шатер, оглушенный ливнем. Правда, он не спасал от дождя, ливневые струи скатывались с мокрых листьев на землю, но чувство «крыши» над головой успокаивало. Вспомнилось, что во время грозы в лесу нельзя прятаться под самые высокие деревья — в них обычно метят молнии. Заколебался — не выскочить ли, пока не поздно? Но другая мысль подсказала, что сердцевина грозы, где рождаются молнии, ушла дальше, опасность миновала. Юрка уселся на толстую лапу корня и, прижавшись спиной к дереву, охватил колени руками. Его била зябкая дрожь, зуб на зуб не попадал. Но от холода, как он понимал, не спрячешься. Оставалось одно — терпеть.

Сумерки сгущались. Глубину леса заполнил мрак, и только здесь, на поляне, было еще довольно светло. Приближалась ночь. Юрка не мог вспомнить, какая по счету. Он потерял всякое представление о времени. Где-то за низкими бесформенными тучами уходило на покой солнце. Знойное дневное светило, выжимавшее из Юрки последние капли жизни, теперь казалось желанным. Юрка сидел под деревом дрожащий, мокрый и мечтал о горячих солнечных лучах. Вот когда пригодился бы шалаш! Начал корить себя за непредусмотрительность. Как же так! В лесу, где столько кустов и веток, не подумать о шалаше, о самом древнем убежище человека, спасавшем от любой непогоды! Сам виноват! Не додумался! Теперь изволь терпеть!..

Дождь почти утих. Гром ворчал вдалеке рассерженным, но благодушным домашним псом. Теперь дождевые капли падали не с неба, а с листьев — крупные, увесистые. Когда такая капля попадала за шиворот, приятного было мало. А если по верхушкам деревьев пробегал ветер, деревья встряхивались, как мокрые собаки, и обдавали тучей брызг.

Ночной лес дышал пронизывающей сыростью. От непрестанной дрожи у Юрки разболелись мышцы. Окоченелый, он встал на негнущиеся ноги, прошелся взад-вперед, сделал несколько движений руками. Попрыгал, побегал на месте. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Еще прыжки — неуклюжие, неверные... Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сердце ответило частыми гулкими ударами, ускоряя движение крови по жилам. Зябкость прошла, робкое тепло бросилось сначала в грудь, а потом растеклось по всему телу.

Юрка двигался, пока не свалился от усталости. Нащупал дубинку. Ее надо держать при себе, ночью все-таки страшновато. Уселся поудобнее, колени прижал к телу, охватив их руками. Обостренный слух улавливал каждый звук в лесу: то капля сорвется, то желудь, то сучок... Все живое попряталось.