Проделки лесовика - Дмитрий Ольченко

— Что?

— Пропустишь?

Юрка, не отвечая, сжал дубинку и бросился на докучливого паразита. Тот развернулся и со всех ног бросился прочь. Вскоре из-за высоких трав донеслась его беспечная песенка: «А нам все равно, а нам все равно!!!» Жук пел, ужасно фальшивя, но это его не смущало. Главным делом своей жизни он считал шарлатанство, а пение — это так, для души, и потому можно было фальшивить, все равно никто не слушал.

Юрка остановился у подножия муравейника. X-Девятый и маститый удалились во внутренние камеры подземелья, когда Ломехуза начал выделять феромоны жалости, против которых они не смогли бы устоять. Теперь мальчик был свободен и мог идти куда угодно. Никто его не удерживал. Но уйти, не попрощавшись с X-Девятым, было бы невежливо, а искать приятеля в лабиринте подземелья — бессмысленно. И Юрка пошел, куда глаза глядят.

Над ним шумели высокие травы, колыхались поздние цветы. С ревом нагруженных самолетов пролетали оранжево-черные шмели. Серые кузнечики словно выстреливали собой из катапульты. Меланхолические бабочки порхали над зарослями душицы...

Впереди показалось непонятное ослепительно белое сооружение. Когда Юрка подошел поближе, оно удивило его необычной формой. «Похоже на какие-то развалины,— подумал Юрка, обойдя их и осмотрев со всех сторон.— Нет, не развалины... А что? Так это же череп! Лошадиный!»

Он взобрался на него и уселся на краешке глазного провала, спустив ноги. Вдруг вскочил, как ошпаренный. В памяти возникли строки: «Из мертвой главы гробовая змея шипя между тем выползала...» Он осторожно заглянул в темную пустоту одной глазницы, потом другой. Там, в полумраке, копошились какие-то жучки, многоножки. Змеи там, к счастью, не было. Змея лежала в другом месте, в метре от черепа. Лежала, свернувшись огромным чешуйчатым калачом. Черные стеклянные глаза змеи смотрели сыто и равнодушно. Юрка оцепенел от неожиданности. Но страха не было. Каким-то шестым или седьмым чувством понял, что змея ему не угрожает. Не было в ее взгляде намерения причинить мальчишке зло. Скорее всего она была сыта и теперь желала только одного — чтоб ей не мешали переваривать добычу. Что ей до крохотного существа, каким предстал перед ней Юрка! Вокруг столько ящериц! Столько птенцов-слетков, беспечных и глупых, не приучившихся еще разбираться в опасностях!.. Змея словно говорила: «Сегодня и в последующие два-три дня можешь не опасаться. Но потом берегись. Я проглочу тебя. Возможно, ты придешься мне по вкусу, и я пожалею, что ты слишком мал. Кто знает...»

Солнечные лучи слепили глаза, отражаясь от выбеленной дождями черепной кости. Юрка подумал, что здесь, на плоской вершине черепа, в метре от змеи его никто не осмелится потревожить. Он будет спать под охраной змеи! Кому еще удавалось такое!

Легкий ветер пролетел над ним, коснувшись разгоряченного лица.

— Ты спишь? — услышал Юрка тихий голос ветра.

— Нет, не сплю.

— Поболтаем?

— Не хочется.

— Почему?

— Тяжело на душе... Не представляю, что со мной будет.

— А что будет? Лесовик подурачится да и вернет тебе прежний вид.

— Ты так думаешь?

— Конечно! Кто-кто, а я старика знаю! Очень хотелось бы помочь тебе, но боюсь, как бы хуже не было. Мне старик ничего не сделает, а на тебе может сорвать зло.

— А, будь что будет!

— Я тоже так считаю. Надо полагаться на судьбу.

Некоторое время они молчали. Каждый думал о своем. Но ветру было думать легко, а Юрке тяжело. Ветер был дома, в своей родной стихии, а Юрка — в чужой и враждебной обстановке. Его мучило неведение, и ему хотелось избавиться от него.

— Слушай, ветер!

— Слушаю...

— А какой цвет у тебя был раньше?

— Разный. У меня были все цвета, правда, не очень яркие. В хорошем настроении я бывал голубым, зеленым, добрым...

— Добрый — это не цвет.

— Ну ладно, все равно я был добрым. Ранним утром я бывал розовым. Но если меня кто-нибудь раздражал, я становился темным, а по ночам — так прямо черным. А вообще я люблю шалить... Шалун я неисправимый! Как только встречаю своего старика, чувствую, что в меня немедленно вселяется дьявол. То за бороду дерну, то с ветки свалю, то глаза пылью запорошу. Чего только не проделываю над ним! Он свирепеет, а сделать мне ничего не может — я ведь невидимка! Ах, как подумаю, каким несчастным был бы я, сделай старик меня деревом! Представляешь? Быть деревом! Это при моей неусидчивости! Жить, не сходя с места! Ей-богу, как подумаю об этом, душа в пятки уходит... Я самый счастливый из всего, что есть на земле. Меня не сдерживают никакие границы, я лечу, куда хочу!

— Как ни привольна у тебя жизнь, а мне тебя жаль.

— Почему?

— Ты бесцветен. Какой смысл жить на свете, если тебя никто не видит?

— И правда! Я не подумал об этом... Действительно, как можно жить, если тебя не видят! Какой смысл в этой жизни! Вечно в беготне, ни минутки спокойной... О боже, почему я такой несчастный! И когда все это кончится! — ветер пригорюнился. Несколько крупных слезинок упало Юрке на руки.

— А нельзя ли тебя покрасить?

— Нельзя.

— Почему?

— Я слишком непоседлив.

— Но иногда ты сидишь совсем тихо! Так тихо, что тебя даже не слышно!

— Верно, не слышно. Это потому, что я нахожусь тогда в другом месте.

— Вот ты где! — раздался за спиной радостный возглас. Юрка оглянулся. К нему по длинной носовой части черепа бежал X-Девятый.

— Явился, не запылился... — прошептал ветер.— Ну, я, значит, полетел. Бывай здоров и не кашляй!

— Всего! — кинул Юрка.

— С кем это ты говорил? — спросил муравей.

— С ветром.

— Фи-и-и! Нашел собеседника! Это же известный пустобрех!

— Не говори так, он очень несчастный.

— Несчастный? Да он сам не знает, какой он! — возразил муравей.— А ты ушел и не простился со мной. Я уж подумал, что и не увидимся больше. На всякий случай побежал по твоим следам. И не напрасно.

Юрка почувствовал неловкость. Конечно, это свинство — уйти и не сказать «прощайте»!

— Я прогнал паразита. Потом сидел, ждал. Тебя все не было,— оправдывался Юрка.

— Куда же ты теперь? — спросил муравей.— И после некоторого раздумья: — В конечном счете все наши дороги ведут в никуда.

— Неправда. Каждая дорога приводит к людям.

— Я не о тех дорогах.

— О каких же?

— О дорогах судьбы. Надеюсь, ты понимаешь, какая между ними разница? — спросил муравей.

— В общем, Да,— ответил Юрка не совсем уверенно, опасаясь, однако, как бы муравью не вздумалось уточнять, что же именно понимает он под словами «дорога судьбы». Начал бы путаться, городить невесть что, словом, вести себя, как при плохо подготовленном уроке.

Муравей не стал уточнять. Он был печален. Не столько печален, сколько угнетен.

— Хорошо моим собратьям! — сказал муравей после некоторого молчания.— Хорошо им! У них нет вопросов и нет сомнений!

— Как может быть хорошо рабам?! — воскликнул Юрка.

— Они не знают, что они рабы! — отрезал муравей.— Они — существа с вытравленными эмоциями. Они не умеют радоваться, не способны горевать, не знают, что такое любовь и мечта... Но по какой-то странной прихоти судьбы всем этим наделен я! Зачем? Чтобы всю жизнь мучиться? Такие, как я, в муравейнике не нужны... Я не хочу больше жить. Муравейник — это серая пустыня бездуховности! Я хочу умереть.

— Не надо отчаиваться,— сказал Юрка.— Среди людей, я слышал, есть такие, которые в страданиях находят радость. А еще есть стихи. Послушай:

— Духовной жаждою томим,В пустыне мрачной я влачился,—И шестикрылый серафим На перепутье мне явился.Перстами легкими, как сон,Моих зениц коснулся он.Отверзлись вещие зеницы...

— Дальше забыл,— признался Юрка.

— Ох, как здорово! Это твои стихи? Ты сочинил?

— Нет. Это Пушкин. Наш великий поэт.

— И его все знают?

— Все!

— Все люди любят поэзию?!

— Почти все.

— Как я им завидую! — воскликнул муравей.— Они знают, что такое любовь и мечта.

— Послушай, дружище! — сказал Юрка.— А почему бы тебе не пойти со мной? Мы уйдем к людям, ты будешь жить в моей комнате. Я устрою тебя в самом теплом и уютном уголке! Хочешь — в банке из-под варенья, хочешь — в спичечном коробке. Будешь кушать, что твоей душе угодно. Даже в школу я буду тебя брать. Пойдем, а?

Муравей слушал мальчишку с печальной улыбкой, смотрел на него, как смотрят убеленные сединой старики на несмышленых младенцев.

— Я тебе верю, но это невозможно. Муравей может жить только в муравейнике. Так начертано волей судеб.

— И ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

— Ничего. Для муравья одиночество смертельно. Он может жить, когда рядом его собратья... Ты мне нравишься, но ведь ты не муравей, а я не человек. У нас разные судьбы. У наших судеб разные дороги. Они могут пересекаться, как вот сейчас, но они никогда не побегут рядом.