Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй (金瓶梅) - Автор неизвестен

– Угости чаем матушку наставницу, – распорядилась Пинъэр, когда Инчунь понесла коробки с подарками.

– Чаю я попила у матушки Старшей, – заметила Ван. – Подай рису. Я лучше погляжу, как матушка будет отвар кушать.

Инчунь тут же накрыла стол, расставила четырех сортов сладости и пригласила монахиню. Потом подала Пинъэр чашку рисового отвару, тарелочку ароматных маринованных баклажанов и желтых поджаренных творожников. Инчунь держала в руках пару небольших палочек из слоновой кости, а стоявшая рядом Жуи – чашку. Пинъэр пропустила глотка три отвару, разок откусила творожник и покачала головой.

– Унесите! – прошептала она.

– Пищей насущной жив человек, – говорила монахиня. – Какой вкусный отвар! Скушали бы еще немножко.

– Не невольте меня, – просила больная.

Инчунь убрала с чайного столика посуду. Мать Ван приподняла одеяло и взглянула на исхудавшую Пинъэр.

– До чего ж вы, родимая, похудели! – воскликнула она. – А ведь были здоровехоньки в прошлый раз. Что с вами, матушка?

– В том-то и дело, – подхватила Жуи. – Матушка от расстройства слегла. Батюшка лучших докторов звал. Каждый день лекарства принимала и уж было совсем поправляться стала, а тут в восьмой луне ее дитя, Гуаньгэ, испугали. Матушка дни и ночи напролет волновалась, все думала спасти наследника. Так-то уж себя утруждала, что и спать не ложилась. А когда его не стало, целыми днями рыдала. Горе про себя переживала. А ведь не каменная. Другие горем-то своим поделятся, им полегче делается, а матушка все про себя. Не спросишь – ничего не скажет. Как тут болезни не приключиться?!

– Но что может расстраивать матушку? – недоумевала монахиня. – Ведь ее так любит хозяин. О ней заботится хозяюшка. Ее окружают остальные хозяйки. Не представляю, кто ее расстраивает?

– Вы, мать наставница, ничего не знаете, – заговорила Жуи и велела Сючунь поглядеть, закрыта ли дверь, а то, как водится, путники душу изливают, а притаившийся в траве на ус наматывает. Кормилица продолжала: – Госпожа Пятая матушку со свету сживает. Это она напустила своего кота и перепугала Гуаньгэ. А батюшка как ни допытывался, матушка ни слова не проронила. Потом уж Старшая госпожа все рассказала. Кота батюшка прикончил, а Пятая так и не призналась. Теперь на нас зло срывает. После кончины Гуаньгэ в восьмой луне она сама не своя от радости. Язвит, ехидствует направо – налево, а все, чтобы наша матушка услыхала. Ну как же тут не расстраиваться, как не терзаться. Матушка все глаза выплакала. Вот и слегла. Только Небо знает, какая она добрая. Все про себя переживает. На нас, сестер, хоть бы раз голос повысила. Нравится нашей матушке, скажем, платье, так она его до тех пор не наденет, пока у других такого же не будет, вряд ли кто в доме не удостоверился в ее доброте. Только другая подарок возьмет, а за глаза про нее же наговаривает.

– Как же так можно?! – удивилась монахиня Ван.

– Так вот и делают, – продолжала Жуи. – Бывает, придет к Пятой почтенная Пань, а у нее хозяин на ночь останется. Она старую мать к нашей хозяюшке проводит. А матушка наша чего ей только не даст?! И обуться, и одеться, и серебра вручит. А госпожа Пятая все равно недовольна.

– Ну будет уж тебе про нее говорить! – оборвала кормилицу Пинъэр. – Я все равно не жилец на этом свете. Пусть себе поступает как знает. Небо в безмолвии своем величаво.

– О, Будда милосердный! – воскликнула монахиня. – Как вы великодушны, матушка! Небо видит доброту вашу и воздаст вам в грядущем.

– На что же мне еще надеяться, мать наставница? – спрашивала Пинъэр. – Я ж лишилась сына, меня изводит недуг. Будь я даже бесплотным духом, мне шагу не ступить. Хотела бы я дать вам, мать наставница, серебра. Когда меня не будет, прошу вас, позовите инокинь, сестер ваших, помолитесь за меня, многогрешную, почитайте «Канон об очищении от крови»[4].

– Бодхисаттва милосердная! – воскликнула Ван. – Ваше беспокойство излишне, уверяю вас. Небо сжалится над вами за доброту вашу сердечную и избавит вас, матушка, от мук тяжких. Небо спасет и сохранит вас.

Во время их беседы появился Циньтун.

– Батюшка велел прибрать спальню, – сказал он, обращаясь к Инчунь. – Сейчас господин Хуа придет навестить матушку. Они в передней ожидают.

– Я пока пройду в ту комнату, – сказала, вставая, монахиня.

– Только прошу вас, мать наставница, побудьте потом со мной, – наказывала ей Пинъэр. – Мне еще с вами поговорить надобно.

– Я останусь, матушка, не волнуйтесь, – заверила ее Ван.

Немного погодя в спальню вошел Хуа Цзыю, сопровождаемый Симэнем.

– Не знал я, что ты больна, – обратился он к молча лежавшей Пинъэр. – Только что здешний слуга сказал. Завтра жена придет тебя проведать.

– Весьма тронута вашим вниманием, – только и проговорила Пинъэр и повернулась к стене.

Хуа Цзыю посидел немного и вернулся в переднюю постройку.

– Мой покойный дядюшка в бытность свою правителем Гуаннань[5], – говорил Симэню шурин Хуа, – приобрел настойку гинуры. При женских болезнях рекомендуется пять фэней с вином принять. Кровотечения сразу приостановятся. Почему бы ей не попробовать? Ведь у нее настойка должна быть.

– Принимала, – сказал Симэнь. – Был у меня здешний правитель Ху. О болезни разговорились. Советовал пальмовую золу с петушьим гребнем смешать и с вином выпить. На день кровотечения прекратились, а потом еще хуже стало.

– Тогда плохи дела, зятюшка, – заключил Хуа Цзыю. – Не присмотреть ли вам загодя доски для гроба? А жене я велю завтра же ее навестить.

Хуа Цзыю встал и начал откланиваться. Как Симэнь ни просил его посидеть еще, он удалился.

Жуи и Инчунь меняли Пинъэр подстилку, когда в спальне появилась тетушка Фэн и, приблизившись к больной, поклонилась.

– Что ж ты, дорогая мамаша, больную матушку нашу не навестишь? – обратилась к вошедшей Жуи. – Батюшка за тобой Дайаня посылал, у тебя и дверь на замке. Где ты только пропадаешь?

– Всех забот не перескажешь, – начала тетушка Фэн. – Целыми днями из монастырей не вылезаю. Все к учению Буддову приобщаюсь. С раннего утра из дому выхожу и, как ни кручусь, возвращаюсь больше затемно. А дома тебя уж поджидает монах – то отец Чжан, то отец Ли, а то отец Ван[6].

– Не при матери Ван будь сказано, как вы, мамаша, со всеми управляетесь? – полюбопытствовала Жуи.

– Вот болтушка! – Пинъэр улыбнулась.

– Без тебя, мамаша, матушка наша рисинки в рот не брала, – говорила Жуи, – от болей страдала. А стоило тебе прийти, матушка даже заулыбалась. Побудь с ней. Авось и поправится.

– В исцелении матушки я любого лейб-медика за пояс заткну, – тетушка Фэн засмеялась, а потом запустила руку под одеяло и коснулась Пинъэр. – Да, матушка, до чего ж вы исхудали! За нуждой встаете?

– Если бы! – заметила Инчунь. – До сих пор матушка с нашей помощью кое-как поднималась, а последние дни лежит. Раза по три за день подстилку меняем.

– И с чего только кровь идет? – говорила Жуи. – Ведь матушка почти и в рот ничего не берет.

Тем временем в спальню вошел Симэнь.

– А, вот и сама мамаша пожаловала! – воскликнул он, заметив тетушку Фэн. – Бывало, ты чаще заглядывала. Куда ж это ты запропала, а?

– Как пропала, батюшка! – возразила старуха. – Время засолов приспело. Деньжонок наскребла и с соленьями эти дни возилась. А то, чего доброго, думаю, угораздит кого в гости заявиться, соленьями и угощу. У меня ведь вольных денег не водится. Вот впрок и припасаю, чтоб потом по лавкам не ходить.

– Что же ты мне раньше-то не сказала? – удивился Симэнь. – У меня только что в поместье овощи собрали. Выделили бы тебе пару гряд, на целый год хватило бы.

– Да разве я решилась бы вас беспокоить, батюшка?! – воскликнула старуха и вышла в соседнюю комнату.

Симэнь Цин сел на край кровати. Рядом с горящими благовониями стояла Инчунь.

– Как себя чувствуешь? – спросил Симэнь больную, а потом обернулся к Инчунь: – А как во время завтрака? Матушка покушала рисовый отвар?

– Если б глоток отведала! – отвечала горничная. – Мать наставница принесла творожников. Матушка откусила разок да к рису коснулась.

– От брата Ина за даосом Панем ездили, но не застали, – говорил Симэнь. – Завтра надо будет Лайбао послать.

– Пошли поскорей! – просила Пинъэр. – Как глаза закрою, пугает меня покойник.

– Это у тебя от слабости, – успокаивал ее хозяин. – Возьми себя в руки, и призраки перестанут тебе досаждать. Погоди, даос Пань всю нечисть уничтожит, а примешь лекарство – и поправишься.

– От моего недуга, дорогой мой, нет спасенья, – шептала Пинъэр. – Разве что смерть положит конец моим мученьям. Пока никого нет, мне с тобой поговорить нужно. Мечтала я прожить с тобой в супружеском согласии и счастии до гроба. Но, увы, двадцати семи лет я потеряла любимого сына. Не дано мне насладиться счастьем. Я тоже ухожу от тебя. Если нам суждено встретиться, то лишь на том свете.

Пинъэр потянула за руку Симэня. Слезы так и катились у нее из глаз. У нее перехватило дыхание. Она рыдала про себя.