Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй (金瓶梅) - Автор неизвестен

Записав судьбу, предсказатель Хуан запечатал конверт и вручил его Цзинцзи. Когда тот вернулся домой, Симэнь сидел с Ин Боцзюэ и сюцаем Вэнем. Хозяин взял конверт и пошел в дальние покои к Юэнян.

– Предсказание не предвещает ничего доброго, – сказал он.

Не узнай Симэнь дурных предвестий, все бы шло своим чередом, а тут у него на лбу три морщины залегли, и душу многопудовая печаль терзала.

Да,

И богачу в расцвете силгрозит тяжелая утрата.Так узнает он невзначай,сколь беден он, – близка расплата.Дни нашей жизни сочтены,и как достатки ни обильны,Переиначить срок нельзя –перед судьбою мы бессильны.

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Судьба и щедрой и лихой бывает.

Своим поступкам каждый цену знает.

Ты молод иль состариться успеешь –

За все тебе воздастся, что содеешь.

Заботы дня, всех дел твоих теченье

Продумывай в часы отдохновенья.

Будь сердцем вечно к правде устремлен –

Природы высший выполнишь закон.

Итак, Симэнь не знал, что и делать, когда увидел, что никакие снадобья не помогают Пинъэр, а врачи и прорицатели не предвещают ничего утешительного.

Первое время Пинъэр еще как-то боролась с недугом: сама причесывалась, умывалась и по надобности вставала с постели. Но потом у нее пропал аппетит. Изнурительные кровотечения подорвали силы. Еще совсем недавно она напоминала распустившийся цветок, теперь же, худая и непривлекательная, настолько ослабла, что была не в силах подняться с проложенной бумагой подстилки. А чтобы не пахло, она наказывала горничным жечь благовония. Руки ее исхудали и повисли, как серебряные нити. Симэнь через день бывал на службе, а все остальное время проводил около больной, плакал и рыдал.

– Шел бы ты, дорогой, в управу, – уговаривала его больная, – а то службу упустишь. А я уж как-нибудь. Только вот кровотечения покою не дают. Может, перестанут. Аппетит появится, тогда и поправлюсь. А ты ведь мужчина. Нельзя тебе как на привязи дома сидеть.

– Дорогая моя! – отвечал со слезами на глазах Симэнь. – Могу ли я оставлять тебя в таком состоянии?!

– Какой ты глупый! – говорила Пинъэр. – Если суждено мне умереть, все равно не удержишь. Давно собиралась тебе сказать, да все не решалась. Не знаю отчего, но когда рядом никого нет, меня охватывает страх. Кажется, встает передо мной какой-то человек, будто тень неясная с ребенком на руках. И во сне все время его вижу. Размахивает то ножом, то дубинкой и осыпает меня руганью, а как потянусь за ребенком, отпихивает. Сколько раз с собой звал, дом, говорит, купил. Только я тебе не говорила.

– Смерть человека – что угасание светильника, – успокаивал ее Симэнь. – Ну где он[1] теперь, через столько лет?! Это от долгой болезни у тебя нервы расшатались. Какие у нас в доме могут быть демоны и злые духи? Сама посуди. Но я велю съездить к отцу настоятелю У за амулетами. Повесим на дверях и увидим, посмеют ли они беспокоить тебя.

Симэнь направился в переднюю постройку и велел Дайаню седлать коня и ехать в монастырь Нефритового владыки за амулетами.

По дороге Дайань повстречал Ин Боцзюэ с Се Сида и спешился.

– Батюшка дома? – спросили они.

– Дома, – отвечал слуга.

– А ты далеко отправился?

– За амулетами в монастырь Нефритового владыки.

Боцзюэ и Сида пошли к Симэню.

– Се Цзычунь только что узнал, что невестка плоха, – говорил Боцзюэ. – Вот и пришли справиться о здоровье.

– Эти дни ей немного полегчало, – пояснил Симэнь. – Похудела, скажу я вам, до неузнаваемости. Я уж не знаю, что и делать. Раз ребенок умер, говорю, его не вернешь, а она ночи напролет плачет. С горя и заболела. Как я ее ни уговаривал, ничего не помогло. Ну что мне теперь делать, а?

– Брат, а зачем ты послал в монастырь Дайаня? – поинтересовался Боцзюэ.

Симэнь рассказал друзьям о страхе, который охватывает Пинъэр всякий раз, когда она остается одна, и продолжал:

– Не появилась ли в доме нечисть? Чтобы ее отогнать, думаю развесить на дверях амулеты. Вот и послал за ними к настоятелю У.

– Нечисть, брат, тут ни при чем, – заявил Се Сида. – Просто нервы у невестки расшатались.

– Брат, а нечисть отогнать не так трудно, – подхватил Боцзюэ. – За городскими воротами в обители Пяти священных гор[2] живет даос Пань. Гонителем нечисти зовется. Как он ловко ее изгоняет! Пять громов небес на них насылает[3]. Амулетами и наговорной водой несет спасение. Ты бы его, брат, пригласил. Ему достаточно заглянуть в спальню невестки. Сразу любую нечисть узрит. А как недуги лечит!

– Может, амулеты от настоятеля У подействуют, – сказал Симэнь. – А не помогут, тогда попрошу тебя со слугой поехать верхом и пригласить даоса Паня.

– Мне, брат, труда не составит, – заявил Боцзюэ. – Я сейчас же за ним пойду. Молю, чтобы Небо сжалилось и чтобы моей невестушке стало полегче. Я сейчас же отправлюсь.

Они поговорили еще немного, выпили чаю и откланялись.

Между тем Дайань привез амулеты, и их развесили на дверях. Однако к вечеру Пинъэр опять охватил страх.

– Покойник вновь приходил за мной, а с ним еще двое, – говорила она Симэню. – Они убежали, как только ты вошел.

– И ты всерьез веришь в эти наваждения?! – успокаивал ее Симэнь. – Не бойся! Брат Ин считает, что у тебя нервы не в порядке. Даос Пань, говорит, из обители Пяти священных гор наговоренной водой лечит и нечисть изгоняет. Завтра с утра попрошу брата Ина за ним сходить. Пусть дом осмотрит и от нечисти избавит, если она завелась.

– А нельзя ли пораньше позвать? – спрашивала Пинъэр. – Покойник ушел разгневанный. Завтра опять за мной придет. Скорей позови даоса.

– Если ты так боишься, может за У Иньэр паланкин послать? – советовал Симэнь. – Пусть у тебя побудет пока.

– Не надо, – покачала головой Пинъэр. – У нее своих забот хватает. Зачем ее отвлекать?

– А если тетушку Фэн? – предложил Симэнь.

Пинъэр кивнула в знак согласия, и хозяин велел Дайаню сходить за тетушкой Фэн, но той не оказалось дома.

– Как только она появится, – передавал слуга Шпильке, – вели ей в хозяйский дом зайти. Ее матушка Шестая зовет.

Тем временем Симэнь наказывал Дайаню:

– Завтра с утра отправишься с дядей Ином в обитель Пяти священных гор за даосом Панем.

Но не о том пойдет речь.

На другой день Пинъэр навестила мать Ван из монастыря милосердной Гуаньинь. Гостья держала в руках коробку с отборным рисом и двумя десятками больших творожных лепешек. В маленькой коробочке лежало с десяток ароматных маринованных баклажанов. Пинъэр велела Инчунь помочь ей сесть на постели и, когда монахиня поклонилась, пригласила ее присаживаться.

– Как мне тяжело, мать наставница! – жаловалась Пинъэр. – А ты и не навестишь. Как сутру напечатали, так и след простыл.

– Матушка, дорогая вы моя! – взмолилась Ван. – Я знать не знала, что вам нездоровится. Только вчера матушка Старшая за мной слугу прислала. А из-за этой сутры, знали бы вы, как я с сестрой Сюэ разругалась. Мы ведь вам печатали, а эта старая потаскуха Сюэ, себе на уме, от печатников целый лян серебра прикарманила, а мне ни гроша не дала. К вам, матушка, придет радость, а ей, распутнице, в ад дорога проложена. Я и сама-то от такого расстройства слегла. Даже к матушке Старшей на день рождения не попала, не поздравила благодетельницу.

– Каждый за свои дела ответит, – говорила Пинъэр. – Она сама знает, что творит. А ссориться вам не следует.

– А кто с ней ссорится! – прервала ее Ван.

– Старшая на тебя рассердилась, – продолжала Пинъэр. – Ты, говорит, не молилась за нее о ниспослании потомства.

– О моя бодхисаттва! – воскликнула Ван. – И больная, я не переставала читать священное писание. Ровно месяц молилась я о появлении у Старшей сына-наследника. Только вчера миновал месяц, и я вот пришла к вам. Я уж заходила во внутренние покои, виделась с хозяюшкой. Упрекнула она меня. Не знала, говорю, о недугах матушки Шестой и ничего с собой не захватила. Только вот, говорю, принесла немного рису, маринованных баклажанов да творожных лепешек вас угостить. Тогда матушка Старшая велела Сяоюй проводить меня к вам, дорогая вы моя матушка.

Сяоюй открыла коробки и показала содержимое Пинъэр.

– Спасибо за хлопоты, – проговорила больная.

– Инчунь! Подогрей-ка для матушки парочку творожников, – обратилась к горничной монахиня. – А я пока сама покормлю матушку риском.

– Угости чаем матушку наставницу, – распорядилась Пинъэр, когда Инчунь понесла коробки с подарками.

– Чаю я попила у матушки Старшей, – заметила Ван. – Подай рису. Я лучше погляжу, как матушка будет отвар кушать.

Инчунь тут же накрыла стол, расставила четырех сортов сладости и пригласила монахиню. Потом подала Пинъэр чашку рисового отвару, тарелочку ароматных маринованных баклажанов и желтых поджаренных творожников. Инчунь держала в руках пару небольших палочек из слоновой кости, а стоявшая рядом Жуи – чашку. Пинъэр пропустила глотка три отвару, разок откусила творожник и покачала головой.