Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

Тут я увидел Гогу, он прохаживался вокруг клумбы и по-хозяйски озирал парк в поисках женских достопримечательностей. Глядя на него, я понял, откуда у моего друга взялись новая походка и благородная сутулость: юный мингрел старательно подражал этому пижону, одетому с ног до головы в импортные шмотки, включая джинсовую кепочку с пуговкой на макушке и наручные часы размером с банку гуталина.

– А почему у него прозвище Немец? – спросил я, кивая на фирмача.

– Люди разное говорят. Вроде он учился в школе с немецким уклоном и запросто шпрехает с интуристами в Пицунде. Но Сиропчик где-то разнюхал, что у него отец был фрицем…

– Фашистом? – оторопел я.

– Вроде того… Но ты только ему такое не ляпни – на перо поставит. Почему сразу фашист?! Пленный. Они в Гудауте госпиталь строили, даже зарплату получали и паек. А его мамаша там поварихой работала. Ну, немец ей и вдул. Мурман сначала сестру знать не хотел, но потом… Тихо!

Гога заметил нас, кивнул, неторопливо подошел, подсел на скамейку, овеяв запахом неведомого одеколона, потом лениво, точно делая одолжение, пожал нам руки.

– Отдыхаем? – Пижон улыбнулся, и я заметил, что зубы у него скошены вовнутрь, как у щуки.

– Так, прошвырнуться вышли… – со значением ответил Ларик.

– Что-нибудь интересненькое видели?

– Нет, ничего особенного. Как там эта… Оля из Курска?

– Все Оли – дуры. Работаю. Уже вроде млеет. – Он усмехнулся и самодовольно пригладил тщательно подбритые рыжеватые баки.

– Ништяк! – потер ладони Суликошвили-младший. – Не сорвется?

– Не должна. Она же из Курска. Значит, курица!

– Мамаша-то кайф не обломает? – спросил юный князь, шевеля ноздрями.

– Нет. Ей пофиг. Она в кино на последние сеансы с каким-то язвенником ходит. Личное счастье кует, а дочка на самоокупаемости. Послезавтра поведу цыпу в пещеру.

– Туда? – Я кивнул на Иверскую гору.

– Шутишь? Я же не самоубийца. К Симоновой келье пойдем. Рядом. Речка шумит. Природа шепчет. Вечером ни души.

– Это там, где апостол жил? – уточнил я, вспомнив разговор в поезде.

– А ты, москвич, петришь! – Немец с интересом посмотрел на меня светлыми выпуклыми глазами. – Классные окуляры! – оценил он мои очки. – Импорт?

– В «Березке» взял, – повторил я свою дурацкую легенду.

– Беру! За чирик. – Он вынул из нагрудного кармана мятую красную бумажку.

– Юрастый мне обещал! – отстранил его руку Ларик.

– Да, обещал, – поспешно подтвердил я, провожая взглядом десятку.

– Как знаешь. – Пижон спрятал деньги, поднялся со скамейки, лениво потянулся и вдруг застыл в стойке, как Рекс, если обнаруживает поблизости голубя или другую птицу, даже воробья.

– Эту цыпочку я уже где-то видел! – Гога зубасто улыбнулся. – Кто такая? Почему не наша?

Я посмотрел в ту же сторону, и сердце мое упало: Зоя, присев на корточки у самой воды, кормила с руки осторожного черного лебедя. Рядом паниковала тучная мамаша в мешковатом платье, а подтянутый Михмат в белых шортах и майке с изображением Эйфелевой башни явно был готов немедленно свернуть шею водоплавающей твари, если та покусится на его любимую падчерицу.

– Мама, это совсем не страшно! – убеждала студентка, отламывая кусочки от булки и угощая лебедя. – Покорми! Он такой красивый!

– Нет-нет-нет! Даже не проси! Они все кусачие и щипачие! Я-то знаю…

Девушка отдала прожорливой птице последнюю корку, распрямилась и сама – в коротеньком светлом сарафанчике с тонкими бретельками – стала похожа на маленького лебедя из балета, который без конца передают по телевизору.

– А вот это очень интересно! – Немец прищурился, оценивая. – Из новеньких. Где же я их видел?

– На вокзале. Вчера приехали, – подсказал я.

– Точно! Ты-то откуда знаешь?

– Я с ними в одном вагоне ехал.

– Из Москвы?

– Да.

– Ну, эта кубышка, ясен хрен, – мамаша. А вот рядом кто? Для отца слишком молодой, хотя всякое бывает…

– Отчим, – гордясь осведомленностью, доложил я.

– Плохо. Будет под ногами путаться, – задумчиво произнес Гога. – Знаем мы таких отчимов. Проходили. Ну, да что-нибудь придумаем.

Тут снова из-за кустов раздался истошный вопль: «Эгу-у-у-эгу-у-у-эгу-у-у-у-у!»

Мои вчерашние попутчики начали с удивлением озираться, определяя, откуда доносится странный звук.

– Ладно, пацаны, бывайте! Иду на сближение. Покажу им павлинов, заодно и познакомлюсь поближе.

– А как же эта… курица? – обеспокоился мой друг.

– Не дрейфь, озабоченный, лишних телок не бывает! Запас карман не тянет. – И он дружески хлопнул по плечу сначала Ларика, а потом меня.

И будто хлестнул крапивой по голой коже. У меня потемнело в глазах, но я все-таки проследил за тем, как Немец подкатил к Аникиным и завел вежливый разговор. Да, знакомиться он, скотина, умеет! Ас! От дурного предчувствия меня бросило сначала в жар, потом в холод.

– Ты чего? – удивился Ларик.

– Не знаю. Знобит. И жарко…

– Как в прошлом году? Только не это… А ну покажи спину!

– Не психуй! Все нормально…

– Показывай, урод!

Я расстегнул пуговки абстрактной рубашки и открыл плечи.

– Ё-моё! – ахнул он. – Полный атас! Сгорел-таки, балда!

Часть вторая. Сгоревший

14. До костей

Когда мы ползли домой, мне стало совсем худо: бил озноб, плечи пылали как ошпаренные, болела голова, ломило в висках, то и дело накатывала полуобморочная слабость, хотелось обидеться на весь мир, упасть на землю и лежать без движений. Ларик привел меня, поддерживая, точно раненого, и с превосходством коренного южанина над бледными москвичами объявил опешившим Батуриным:

– Принимайте доходягу! Сгорел ваш комик до костей!

– Как же тебя угораздило, горе ты мое луковое? – ахнула тетя Валя. – Я же предупреждала, просила! Ты мне обещал! Что я Лидке скажу? Она теперь так все вывернет, будто я за тобой плохо смотрела. Умеет – парторг!

– Не знаю… Наверное, когда нырял… Не заметил…

– Ну, конечно, спина-то наружу! – покачал головой Башашкин. – Как же ты не заметил, Тупася? Солнце, что ли, за хмарами было?

– Не за хмарами… Я лобана хотел на ужин подби-ить… – простонал я, сознавая свою преступную халатность.

– Давай показывай, чудила-мученик! – поморщился дядя Юра.

– Не мог-у-у…

– Что значит – не могу!

Тетя Валя расстегнула пуговки, осторожно сняла с меня абстрактную рубашку и ахнула. Моя сожженная кожа реагировала даже на порыв ветерка. Казалось, если на воспаленные плечи сядет божья коровка, я взвою от боли. Сначала воцарилось зловещее молчание, народ рассматривал мою несчастную поверхность.

– Жуть на колесиках! – взвизгнула Лиска.

И тут все наперебой стали ужасаться, сочувствовать, давать лечебные советы. Машико заявила, что меня надо срочно везти в больницу. Мишаня вспомнил, что кто-то из отдыхающих, перегревшись, помер, не приходя в сознание. На него цыкнули, мол, не болтай глупости!

– Так плохо, да? – осторожно спросил я.

Карина, чтобы я осознал весь кошмар