Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

повернули налево, так ближе к вокзалу. Улица Орджоникидзе, делая петлю, извивается между участками, кое-где она сужается до хлипких мостиков, соединяющих каменные берега той самой речки, что бурно впадает в море через ржавую трубу. Там, в питательной мути, я сегодня безуспешно выслеживал лобанов. Справа дома, теснясь, уступами лезут вверх, и, чтобы рассмотреть человека, стоящего на балконе, надо задрать голову. А слева, наоборот, овраг, и видны одни крыши, новенькие, крашеные, и старые, дырявые, кое-как залатанные толем или мятой жестью. Вдоль заборов густо растет ежевика и лаврушка. Если найти просвет и заглянуть, можно рассмотреть внизу мощеные дворы, где постройки жмутся друг к другу, как мебель в коммунальной комнатушке. В одном месте я увидел длинный накрытый стол, а за ним тесно сидящих людей, одетых в черное. Старик, держа перед собой граненый стакан с красным вином, медленно говорил что-то грустное, обращаясь к большой фотографии молодой улыбчивой женщины.

– Тут кто-то умер? – спросил я.

– Да, год назад… – ответил Ларик. – Аборт неудачно сделала.

– Ты-то откуда знаешь?

– Это все знают.

Мы шли вниз, смакуя чурчхелу. Внешне она похожа на маленькую колбаску, вроде охотничьей. На самом же деле это нанизанные на нитку орехи, облитые густым виноградным варом. Невероятная вкуснятина! Лучше только кремлевский пломбир, который продается в «Детском мире».

– Ну и как тебе сестры Бэрри? – спросил мой друг, когда мы, перейдя через самый длинный мост, спускались к железной дороге.

– Они же старые, – удивился я.

– Ты ничего не понимаешь, в самом соку! А мужику теперь капец…

– Почему?

– Мурман не простит – точно прирежет.

– За что?

– Нельзя кадрить чужих телок.

– Он что их – купил?

– Может, и купил…

С пригорка открывался вид на лазурное, искрящееся море. Солнце еще пекло, но уже не так сильно, как днем, тени удлинились, в глазах зарябило. На горизонте виднелся маленький белый силуэт теплохода, вблизи, вероятно, огромного.

– «Максим Горький», – со знанием дела сообщил Ларик. – В Стамбул пошел.

– Откуда ты знаешь?

– Сегодня понедельник. Один сухумский пацан спрятался в трюме и за границу смылся – в Турцию.

– Зачем?

– У вас в Москве все такие тупые? Там же другая жизнь.

– Конечно, другая. Там безработица!

– Ага, и негров линчуют.

– Там нет негров.

– Правильно. Там армян режут – и правильно делают.

Мы перешли через железку, на перроне напились, склонившись над фонтанчиком, бившим из чугунной чаши, и спустились к шоссе. Мимо проносились, обдавая горячим бензиновым ветром, автобусы, грузовики, легковушки. Проводив жадным взглядом белоснежный автомобиль, Ларик цокнул языком:

– 412-й! Класс! Эту хочу!

– Хотеть не вредно, – усмехнулся я.

Новая модель, взамен старых горбатеньких «москвичей», появились на дорогах недавно, и я с удивлением заметил, что здесь, на Кавказе, 412-х больше, чем в столице. Вообще, мне кажется, тут люди живут богаче, чем у нас в России. А мой друг тем временем мечтал вслух:

– Закончу школу, пойду к Мурману и заработаю на тачку! Знаешь, сколько у него денег? Он однажды при мне считал выручку за день. Вот такая пачка! – И афонский мечтатель показал пальцами толщину книги «Женская честь».

– Если украл больше десяти тысяч, могут расстрелять… – вспомнил я телефильм про расхитителей народной собственности, очень понравившийся Тимофеичу.

– Мурман – друг прокурора.

– А он в самом деле может Петра Агеевича… прикончить? – осторожно спросил я, нарочно выбрав самое безобидное слово из тех, что означали убийство.

– Как нечего делать! Он же мингрел. Понял?

– Не очень.

– Слушай анекдотик. Приходит мужик паспорт получать. Его спрашивают: «Кто ты по национальности?» Он отвечает: «Мингрел!» Ему объясняют: «Такую национальность в паспорт писать нельзя». – «А какую можно?» – «Грузин, армянин, русский, грек…» – «Тогда пиши: грузин высший сорт!» Теперь понял?

– Понял. Ты тоже высший сорт?

– Конечно! Пахан вообще из князей.

– Ты про это помалкивай, а то в комсомол не примут, – посоветовал я.

– На кой хрен мне твой комсомол? – засмеялся Ларик и тряхнул головой. – Зря мы все-таки ушли, надо было с этими телками посидеть. Которая Инна Борисовна, кажется, без трусов.

– Не может быть! – Я аж остановился от удивления.

– Запомни, здесь Кавказ! Пахан говорит, на юге все ваши бабы головы теряют и на мужиков сами бросаются. А почему?

– Почему?

– Потому что мы настоящие мужчины!

Я представил себе набережную, по ней бегут, размахивая руками и тряся могучими грудями, совершенно голые женщины без голов, а в открытом кафе за столиками сидят усатые мингрелы в кепках-аэродромах, выбирают из толпы обнаженных гражданок какую-нибудь пофигуристее, цокают языками, показывают пальцами и говорят:

– Эту хочу!

Я искоса глянул на Суликошвили-младшего: он очень сильно изменился за год – повзрослел, появились усики и темная поросль на щеках. Даже ходил он теперь иначе – вразвалочку, выбрасывая колени вбок, как куклы в Театре Образцова. А еще мой друг стал сутулиться, словно уже подустал от жизни, но при этом Ларик все время озирался по сторонам, напоминая хищную птицу с изогнутым клювом. Он высматривал жертву среди девушек, проходивших мимо.

Мы поравнялись с вокзалом. По лестницам с двух сторон к такси и автобусам спускались новые курортники, приехавшие вечерним поездом. Намучившись в вагонной тесноте, они резвились, как дети, радостно щурились на усталое солнце, предвкушая без малого месяц счастливого пляжного безделья. Их уже ждали местные бомбилы, они, выслушав адрес, сокрушенно качали кепками, заламывая такую цену, словно везти пассажиров предстояло черт знает куда, хотя на самом деле: пять минут, три-четыре поворота по крутым закоулкам – и на месте. Но кто считает рубли на юге, особенно в первый день отдыха!

Возле знакомого «пазика» с табличкой «Санаторий “Апсны”» стоял Степка Фетюк, он сначала махнул нам рукой, подзывая, но потом увидел растерянную рыжеволосую девушку, накренившуюся под тяжестью обшарпанного фибрового чемодана. Степка бросился к ней, готовый галантно подхватить багаж, но дикарка приехала, судя по дурацкому сарафану с рюшами, из какого-нибудь Кукуева, она вцепилась в свою поклажу так, будто ее хотели ограбить, а непрошеного помощника пихнула с такой силой, что тот чуть не свалился.

– Нет, эту не подогреешь… – покачал головой мой друг.

– Что? – не понял я.

– Ничего. Тебе еще рано. Подрасти!

– А чего Степка вчера на испытухе не был? – поинтересовался я.

– Его Ихтиандр исключил.

– За что?

– Он часы на пляже у пьяного мужика стырил. Жить-то надо. Отца нет. Две сестры. Мать болеет.

– Поймали?

– Нет. Шито-крыто. Но Алан откуда-то узнал, навешал ему от души звездюлей и выгнал из стаи.

Справа, между шоссе и железной дорогой, тянулись облезлые дома, в три или четыре этажа, с такими же неряшливыми подъездами и захламленными балконами, как в Москве. Окна и двери нараспашку для