Лекции о сущности религии - неизвестен Автор

ДЕСЯТАЯ ЛЕКЦИЯ.

До сих нор предмет моих лекций и положенных в основу их параграфов заключался в том, что чувство зависимости есть основа и источник религии, заложенные в человеке, предметом же этого чувства зависимости до тех пор, пока оно не искажено сверхфизической спекуляцией и рассуждением, является природа; потому что мы живем, действуем и существуем в природе; она есть то, что охватывает человека; она есть то, через отнятие чего у человека отнимается и его бытие; она есть то, благодаря чему он существует, от чего он зависит во всех своих действиях, в каждом своем шаге. Оторвать человека от природы равносильно тому, как если бы захотеть отделить глаз от света, легкое от воздуха, желудок от средств питания и сделать их себе довлеющими существами. Но то, от чего человек зависит, что является властью над смертью и жизнью, источником страха и радости, - есть бог человека и называется богом. Чувство же зависимости, вследствие того факта, что человек почитает природу, вообще бога только за его благодетельность, - а если и за его вредоносность и распространяемый им ужас, то лишь для того, чтобы отвратить от себя эту его вредоносность, - привело нас к эгоизму, как к последней скрытой основе религии. Для устранения недоразумений и для более глубокого обоснования этого предмета скажу еще вот что. Чувство зависимости кажется противоречащим эгоизму; ибо в эгоизме я подчиняю предмет себе, в чувстве же зависимости - себя предмету; в эгоизме я чувствую себя чем-то важным, значительным, в чувстве же зависимости я ощущаю свое ничтожество перед более могущественным. Исследуем еще только страх, это самое яркое выражение чувства зависимости. Почему раб боится своего господина, первобытный человек - бога грома и молнии? Потому, что господин держит в своих руках жизнь раба, а бог грома - жизнь человека вообще. Чего же он, стало быть, боится? Потери своей жизни. Он боится лишь из эгоизма, из любви к самому себе, к своей жизни. Где нет эгоизма, нет и чувства зависимости. Кому безразлична жизнь, для кого она ничто, для того ничто и то, от чего она зависит; он его не боится и ничего от него не ждет, и поэтому в его равнодушии нет точки опоры, на которой могло бы утвердиться чувство зависимости. Если я, например, люблю свободное движение, то я чувствую себя зависимым от того, кто может его меня лишить или предоставить его мне, кто меня может запереть или отпустить на волю гулять, ибо я часто хочу гулять, но этого не могу сделать, так как более могущественное существо мне в этом препятствует; если же я равнодушен к тому, заперт я или свободен, нахожусь ли в своей комнате или на воле, то я не чувствую себя зависимым от того, кто меня запирает, ибо он ни своим разрешением, ни своим запретом свободного движения не проявляет по отношению ко мне власти, вызывающей во мне радость или устрашающей меня и, стало быть, порождающей во мне чувство зависимости, ибо желание гулять не имеет надо мною власти. Внешняя власть предполагает, стало быть, внутреннюю, психическую власть, эгоистический мотив и интерес, без которого она для меня ничто, не проявляет надо мною власти, не внушает мне чувства зависимости. Зависимость от другого существа есть в действительности только зависимость от моего собственного существа, от моих собственных влечений, желаний и интересов. Чувство зависимости, поэтому, есть не что иное, как посредственное, извращенное или отрицательное чувство моего "Я", не непосредственное, однако, чувство моего "Я", а переданное мне через посредство того предмета, от которого я чувствую себя зависимым.

Зависим ведь я только от существ, в которых я нуждаюсь для поддержания своего существования, без которых я не могу того, что я хочу мочь, которые имеют власть дать мне то, чего я желаю, в чем я имею потребность, а я сам при этом не имею власти дать себе это. Где нет потребности, нет и чувства зависимости; если бы человек для своего существования не нуждался в природе, то он не чувствовал бы себя от нее зависимым и, следовательно, не делал бы ее предметом религиозного почитания. И чем больше я нуждаюсь в предмете, тем больше я чувствую себя от него зависимым, тем больше власти имеет он надо мной; но эта власть предмета - нечто производное, она есть следствие власти моей потребности. Потребность есть столь же слуга, сколь и госпожа своего предмета, столь же смиренна, как и высокомерна или заносчива, она нуждается в предмете, без него она несчастна, в этом заключается ее верноподданство, ее самопожертвование, отсутствие эгоизма. Но она нуждается в нем, чтобы получить в нем удовлетворение, чтобы его использовать, чтобы его наилучшим образом употребить; в этом заключается ее властолюбие или ее эгоизм. Эти противоречивые или противоположные свойства имеет в себе и чувство зависимости, ибо оно не что иное, как потребность в предмете, дошедшая до сознания, или превратившаяся в чувство. Так, голод есть не что иное, как доведенная до моего ощущения и поэтому до сознания потребность моего желудка в питании; не что иное, стало быть, как чувство моей зависимости от средств пропитания. Этой амфиболической, то есть двусмысленной и в самом деле двусторонней природой чувства зависимости объясняется и то явление, по поводу которого так часто удивлялись, потому что не могли подыскать ему разумного объяснения, а именно, что люди могли религиозно почитать животных и растения, которых они ведь уничтожали, поедали. А ведь христиане едят даже своего бога. Потребность, вынуждающая меня съедать какой-либо предмет, имеет в себе две стороны: она подчиняет столько же меня предмету, как и предмет мне, и таким образом она столько же религиозна, как и нерелигиозна. Или если мы расчленим потребность на ее составные части, на ее - как выражаются современные философы - моменты, то мы различим в ней недостаток и потребление предмета, ибо ведь в состав потребности в каком-либо предмете входит потребление его, - потребность есть не что иное, как потребность в потреблении. Потребление предмета, конечно, акт легкомысленный, - или во всяком случае я могу его так рассматривать, поедая предмет, - но потребность, то есть чувство недостатка, страстная жажда обладания, чувство зависимости от предмета - религиозна, смиренна, фантастична, склонна к обожествлению. Пока что-нибудь является для меня только предметом самого желания, оно для меня высшее, фантазия расцвечивает его самыми блестящими красками, моя потребность возвышает его до седьмого неба; но как только я его имею, потребляю, оно как имеющееся налицо теряет все свои религиозные прелести и иллюзии, становится чем-то обыденным; отсюда обычное наблюдение, что все грубо чувственные люди, то есть живущие минутными чувствами и впечатлениями, в нужде, в несчастии, то есть в моменты, когда они в чем-нибудь нуждаются, склонны все отдавать, способны к самопожертвованию, все обещают, но как только они недостающее или желанное получают, делаются неблагодарными, своекорыстными, все забывают; отсюда поговорка: "нужда учит молиться"; отсюда происходит то шокирующее благочестивых людей явление, что люди, вообще говоря, религиозны лишь в нужде, недостатке, несчастии.

Поэтому то обстоятельство, что люди почитают, как религиозные предметы, вещи или существа, которых они поедают, не только не редко и не удивительно, но оно способно наглядно показать нам природу религиозного чувства зависимости с его обеих взаимно противоположных сторон. Различие между христианским и языческим чувством зависимости есть лишь различие в его предметах, различие, заключающееся в том, что предмет языческого чувства зависимости - определенный, действительный, чувственный; предмет христианского, если отвлечься от воплощенного, съедобного бога, неограниченный, всеобщий, только мыслимый или представляемый, поэтому телесно не потребляемый или не годный к использованию;

тем не менее, однако, он - предмет потребления именно потому, что для христиан предмет потребности, предмет чувства зависимости есть предмет только другого рода потребления, ибо он также и предмет другого рода потребности; ибо христианин желает получить от своего бога не так называемую временную, но вечную жизнь, и удовлетворяет ею не непосредственно чувственную или телесную потребность, но потребность духовную, душевную. "Мы пользуемся вещами - говорит отец церкви Августин в своем сочинении о "Граде божием", - или употребляем в дело вещи, которых мы требуем или ищем не ради них самих, а ради чего-то другого, наслаждаемся мы тем, что ни к чему другому не относится, что радует нас само по себе. Поэтому земное есть предмет использования, вечное же, бог, есть предмет наслаждения". Но если мы и оставим в силе это различие и сделаем его признаком, отличающим язычество от христианства, причем в одном случае предметы религии - боги- являются предметами использования, в другом же - предмет есть только предмет наслаждения, то все же мы встретим в христианстве те же явления, те же противоположности, которые мы признали находящимися в природе потребности, чувства зависимости, но которые христианам бросаются в глаза только в религии язычников, а отнюдь не в их собственной, ибо христианский бог, как предмет наслаждения в смысле августиновского различения между наслаждением и использованием, есть в такой же мере предмет эгоизма, как и предмет телесного потребления у язычников, который тем не менее является предметом религии. Противоречие, заключающееся в том, что человек почитает за бога то, что он съедает, противоречие, которое, однако, как только что показано, так же свойственно христианскому чувству зависимости и только благодаря природе своего предмета не так бросается в глаза, - это противоречие многие народы выражают действительно крайне наивным, даже трогательным образом. При богослужении, при вкушении причастия оно также и здесь сильнее бросается в глаза. "Не взыщи с нас, - говорят американские индейцы медведю, которого они уложили, - за то, что мы тебя убили. Ты - разумный и понимаешь, что наши дети голодают. Они любят тебя и хотят тебя съесть. Разве не честь для тебя быть съеденным детьми великого капитана?" "Шарлевуа рассказывает про других, что у них тот, кто уложил медведя, всовывает мертвому животному в пасть закуренную трубку, дует в нее с широкого конца, наполняет глотку медведя дымом и просит затем, чтобы медведь не мстил за происшедшее. Во время трапезы, за которой съедают медведя, его голову, раскрашенную всевозможными красками, ставят на возвышенном месте, где голова и принимает от всех гостей моления и хвалебные песни" (Мейнерс, в указанном месте). Древние финны при разрезывании медведя на куски пели следующую песню: "Ты - дорогое, побежденное, тяжело раненное лесное животное, принеси нашим хижинам здоровье и добычу, сторицей, как ты это любишь делать, и позаботься, приходя к нам, о наших нуждах... Я буду тебя постоянно чтить и ждать от тебя добычи, дабы я мог не забывать моей хорошей песни в честь медведя" (Пенпант, "Арктическая зоология"). Мы видим, таким образом, что животное, которое убито и съедено, может тем не менее быть одновременно и почитаемо, и что, наоборот, предмет почитания является в то же время и предметом, который едят, что, следовательно, религиозное чувство зависимости заключает в себе и выражает собой как эгоистическое возвышение человека над предметом, поскольку он является предметом потребления, так и смиренное подчинение предмету, поскольку он является предметом потребности.