Бабья доля или Добродея - Наталья Александровна Баскакова

Обливаясь горючими слезами, Дарья схватила злополученные деньги, подбежала к печке, открыла топку и стала «в сердцах» швырять в огонь по одной купюре, как – будто тем самым пыталась постепенно, но в то же время окончательно задушить, изничтожить то зло, которое против неё настроено.

Однако, деньги, как бы желая послужить в благородных целях, упорно сопротивлялись – они, то выпадали из топки, то долго не загорались, а когда занимались огнём, то корчились, как живые.

За этим-то занятием Дарью и застали пришедшие дочери. Роза вошла в комнату и увидела плачущую мать возле камина:

– Мама, чё случилось?

Дети постепенно меняли свой говор на более цевильный, город всё-таки.

Вместо ответа Дарья, увидев на Розе свою единственную выходную, синюю, отороченную чёрным мехом тужурку, испачканную древесными крошками, с обидой в голосе сказала:

– Роза, дочка, мене и так-то не в чем на люди выйти, а ты не только мою тужурку надела, дак ишшо и спачкала, чё ты делала?

Девочка испуганно начала оправдываться:

– Мама, на завтра дров нет, а по пути домой, нам попались старые доски, мы их и прнесли.

Ава подбежала к матери:

– Мама, ты чё делашь, зачем деньги сжигашь? – начала быстро собирать деньги с пола и забирать из рук Дарьи. – И откуда столь денег?

– Ава, ты не лезь, не твово ума дело, не хороши эти деньги.

– Что значит, хороши – не хороши. – не унималась дочь. – Дома нет ни лишнего кусочка хлеба, ни полена дров, а ты деньги – в печку.

Роза подошла к матери и обняла её:

– Мама, прости меня за самовольство, и почему ты плачешь?

Дарья ушла от ответа:

– Ладно, девки, ешьте картошку с молоком и ложитесь спать, завтра мене рано на работу, а вам в школу вставать.

Утром Дарья, собравшись на работу, сказала дочерям:

– Натопите печь, сварите похлёбку, Вовочку и мамоньку накормите, выкопайте оставшуюся картошку, а то вот- вот снег повалит. Мене обед сёдня не приносите, я раньше с работы приду.

***

Весь день Дарья думала об одном – увидеть Мотьку Шматову и наплевать ей в морду за свои и за детские слёзы.

День подходил к концу. Небо хмурилось, то ли предвещая ненастье, то ли наступали

сумерки. Тяжёлые чёрные тучи низко опустились над землёй. Паровозный гудок «кукушки» дополнял уныние и без того к подавленному настроению Дарьи.

Дарья сдала смену и собиралась идти домой, но подошёл начальник участка и сказал:

– Даша, нужно сцепить дункары.

Дарья попробовала возразить:

– Лександр Николаич, у меня Вовка сёдня заболел и надо бы домой скоря.

Начальник недовольно посмотрел:

– Шлемова, ты что не понимашь, что война, не хватат ни сцепшиков, ни обходчиков, ни рабочих, а ты начинашь ставить личные интересы выше общественных. Или до сих пор не поняла, что по законам военного времени требования ко всем без исключения суровы.

– Ну ладно, хватит натации читать, – мотнула головой Дарья, – как себя вести, не хуже Вас понимаю.

Дарья отправилась сцеплять дункары – металлические платформы для перевозки железной руды. Не смотря на то, что Дарья была раздражена, работа спорилась. Уже остался последний дункар.

Холодный осенний ветер усиливался. Начинался дождь со снегом. Руки при прикосновении с металлом мёрзли и плохо слушались. Дарья зашла между буферов, одна нога ступила на шпалы, другая осталась на рельсе. Дарья взялась рукой за сцеп, но нога, стоящая на рельсе, соскользнула, и Дарья свободной рукой непроизвольно взмахнула. Машинист паровоза расценил взмах руки, как окончание сцепки и дёрнул состав. Буфера сомкнулись, между которыми оказалась женщина.

Резкий хлопок. Мгновенная тяжесть в районе желудочно-кишечного и поясничного отделов, перекрывшая дыхание. Кровь хлынула горлом.

Паровоз волоком тащил несколько метров бездыханное тело Дарьи. Люди с криком бежали к поезду. Дарью вытащили из – под вагона, как оказалось пульс ещё прослушивался.

Скончалась Дарья уже в больнице.

***

О гибели жены Тихону передали по телефону. Сроком на два дня получил отпуск на похороны и скорее, где пешком, где на перекладных добрался до Рудницка.

Дом как-то в одночасье осиротел. Плачущий Вовочка, стоя возле табуретки, ест печёную картошку. Мать, лежащая на печи, с причётами встретила сына:

– Да, сынок ты мой милый, да како горюшко-то пришло в наш дом. Да чё на тобе обрушилось. Да осиротели детушки. Да нет топерь нашей Дарьюшки, Да чё делать–то будем? Да никому топерь мы не нужны.

      Горькие слёзы покрыли морщинистое болезненное лицо старушки.

– Ладно, мамонька, как-нибудь проживём, чё топерь поделашь. Чему быть, того не миновать.

Роза на руках шила довольно больших размеров рубашку.

– Для кого така немыслемо огромна рубаха – поинтересовался отец.

Вместо сестры ответила Ава:

– В больнице сказали, что маму очень сильно раздуло и ничего на неё надеть невозможно.

Пришлось уговорить зятя – мужа Сакли, чтобы тот сколотил гроб с крестом, да лошадь с телегой выделил. С рудника помогли выкопать могилу.

      На похоронах были только Тихон, дочери, Синклитикия и две Дарьины подруги: Ольга Кругликова и Валентина Капац. Девочки сели на телегу рядом с гробом, так и ехали до самого кладбища, обняв гроб.

Взрослые шли за гробом. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём: Ольга с Валентиной сокрушались о том, что угробили бабу сплетни. Она уже последнее время была сама не своя. Порой и не думала, что делала.

Сакля сквозь слёзы думала о том, что будет с сиротами. В доброе-то время и то без матери трудно, а уж сейчас… Тихон – подневольный человек, куда отправили, туда и поехал. Конечно, до голодной смерти она детей не доведёт и до сиротского дома тоже. Но ведь не только она всё в жизни правит, Михаил Васильевич шибко жадный, всё придётся украдкой делать. Ещё и за мамонькой нужен уход.

Тихон же как будь-то мысленно разговаривал с Дарьей. Перед кем он раскаивался? Перед телом и душой Дарьи, перед детьми или, скорее всего, перед собой? Так или иначе, но в этой своеобразной исповеди было раскрыто самое сокровенное и сердечное признание: «Вот и разлучились мы с тобой, Дашенька, на веки вечные. С тех пор, как я тебя повстречал, больше всего на свете я боялся разлуки с тобой. Не было такого дня, такой минуты, чтобы я усомнился в моей любви к тебе.

Прости меня, моя любимая, за то, что я тебе не уделял столько внимания, сколько ты заслуживала. Прости меня за то, что ревновал я тебя не только к мужикам, но даже