Прямо за углом - Эдуард Катлас

звездах. Ничего общего. Как далеко те миры, что мы посещаем, как думаешь? Что ваши думают?

— Одно точно, — она говорила, все еще находясь в легком забытье, в полудреме, — понятие «далеко» в вашем случае неприменимо. А так — придумывают совершенно разное. Сейчас самый модный вариант — то, что вы перемещаетесь между разными вселенными.

— Модный? Слово то какое интересное для ученых.

— Так как за любой теорией ни капли доказательной базы, они просто сменяют одна другую вслед за модой. Не проверишь.

Вопрошающая чуть приподнялась, посмотрела на темный горизонт, подчеркиваемый только светом звезд, и положила голову назад на мою руку.

— Интересны совершенно другие вещи. Мы же десятилетиями щупаем границы, пытаемся понять, что у вас возможно, а что нет. Вот тебе факты, как они известны на сегодняшний день. Первое — ты перемещаешься полностью со своим генным набором. Ну это, наверное, логично, насколько здесь вообще может работать логика. Так вот — гены твоих митохондрий перемещаются вместе с тобой, хотя формально это ведь уже не совсем твои гены. Митохондриальная ДНК, получается, как-то тоже завязана на тебя, и неотделима при переносе.

— Как такое можно выяснить?

— Да легко, — она слегка приободрилась, начала шевелиться, и ее затылок пару раз больно прошелся по мышцам на руке. Но я решил потерпеть. — Среди шагающих тоже могут быть биологи, а снять в другом мире показатели и запомнить их — дело может и сложное, но вполне возможное. Тоже самое — с кишечной палочкой, хотя казалось бы — тут то вообще связь еще слабее. Но любой яд, даже органический — не переносится.

— Вы что, нас травили?

— Мы нет, но иногда к нам попадают после отравления в другом мире. И появляется возможность провести анализы. Дальше — если шагающая зачала, то в другом мире она может быть хоть девственницей, эмбрион не переносится вместе с ней. Он, эмбрион, просто исчезает до ее возвращения, и продолжает развиваться от запятой когда она вновь шагает к нам. И вот здесь возникает глубокий, скорее уже философский вопрос — а где существует эмбрион все это время?

— Это странно, — я по прежнему смотрел на звезды, и, по большому счету, слушал вполуха. Наверное, где-то и как-то все это мне пригодится. Но не на этом песке, не на этом пляже, не под этими звездами.

Я приподнялся и наклонился к своей вопрошающей, но тут же получил тычок, который опрокинул меня обратно на песок.

— Я не знаю, сколько у нас времени, и мне нужно еще многое успеть с тобой обсудить. Сексом мы могли бы заняться и прямо в камере.

— Могли?

— Могли. Есть отдельная программа по развитию собственной касты шагающих. Воспитанных нами с детства. И таких немало. Ты что думаешь, я случайно попала именно к тебе? Учитывается все, к мужчинам всегда прикрепляют женщин, и наоборот.

— Так а что не сказала? — в этот момент я думал, сколько времени потерял в запертой комнате.

— А ты не спрашивал, — с насмешкой ответила вопрошающая. — Шагающие тоже бывают очень разные. Некоторые просто кидаются. Поверь, такие случаи совершенно не редкость.

— Понятно, — глубокомысленно пробормотал я. Сразу захотелось вытащить руку, тем более бицепс уже просто болел от постоянных движений ее головы.

— Да не обижайся. Но времени действительно мало. Вернее, ни я, никто другой не знает, сколько именно времени у нас есть.

— Ну да, — нейтрально отозвался я. — Мы остановились на том, почему меня вообще выпустили?

— А формально тебя и не выпускали, — усмехнулась она. — По записям тебя перевели на островной режим наблюдения. Под неусыпное наблюдение твоего вопрошающего.

— То есть тебя?

— То есть меня. Как видишь, наблюдаю за тобой вообще без перерывов. — После того, как я убрал бицепс из-под ее затылка, лежать ей расхотелось, и девушка присела, обхватив руками колени.

— А раньше так нельзя было?

— Нельзя. Это все политика. Игры с законами и определениями. Мы столетиями держали вас взаперти. А до этого вообще изгоняли. Не так-то просто взять и разом все поменять. Если бы само ваше существование не было так критично для нашего общества, то вообще ничего бы никто не стал менять.

— То есть вот так все просто? Годы, проведенные в замкнутой комнате, и все? Теперь свобода, брошенная как подачка?

— А ты чего хотел? Извинений? Признания неправоты? Не будет ни того, ни другого. Не нравится — они быстро все исправят. Снова комната, снова без дверей.

Я психанул. Сильно психанул. Хуже всего, что все было то, что, как всегда, как и везде, во всех мирах, это была неизбежная, простейшая, безвыходная комбинация. Никто не понесет наказания за годы, что я пробыл в этой комнате, никто не начнет рвать на себе волосы и говорить, что был неправ, никто из тех, кто принимал решение, не задумается о морали своих поступков. Если бы они могли, умели — их бы не было на том месте, и решение не было бы принято изначально. Равнодушие не такая плохая вещь — она позволяет выживать после ошибок, после действий, о которых должен сожалеть всю оставшуюся жизнь. Должен пойти и повеситься. Равнодушие — гарантия спокойной старости для таких, как они.

Равнодушие с ноткой пустоты в глазах.

И не надо думать, не надо оправдываться, не надо объяснять. Мне приказали, такова была необходимость, меня убедили, все свидетельства были против тебя. А можно просто даже не вспоминать.

Зачем?

— Так и зачем? Что дает мое расположение на острове, а не в камере? Мое, или всех остальных? — я не стал выплескивать свои мысли на куратора.

— Далеко не всех. Очень далеко не всех. Выпустили на острова только некоторых. Такой эксперимент. Диверсификация. Попытка использовать альтернативные методы. Сделать хоть что-то. Хотя, мне это больше напоминает хватание за соломинку. Мы просто не знаем, что может помочь, тыкаемся, пробуем все. Нам не хватает ни информации, ни понимания, что именно происходит.

— И чем я могу быть полезен, находясь здесь?

— Да ничем. Это просто идея — сменить дислокацию. Других перевезли, не выпуская из заточения. Некоторых держат в медикаментозном сне с момента очередного прибытия. Для большинства шагающих не поменялось ничего.

Она вздохнула и потянулась.

— Но раз уж ты здесь, на моем острове, давай попробуем тебя поднатаскать.

Решив, что она говорит о сексе, я