Том 1 - Григорий Анисимович Федосеев

долго прислушивались, надеясь уловить лай собак. А снег валил и валил. Наша легкая одежда промокла, стало холодно. Ни горизонта, ни ближних возвышенностей не было видно, все пряталось за мутной сеткой падающего снега. Как ни прислушивались мы к ветру, но, кроме треска падающих деревьев да стона старых пихт, ничего не могли уловить. Так, потеряв надежду, мы спустились к Кизыру.

В лагере никого не застали. На месте костра лежала лишь куча теплой золы, сиротливо торчали колья палаток, а остальные следы нашего пребывания были уже упрятаны под снегом. Алексей не забыл оставить нам завтрак. Мы наскоро поели и пошли прорубленной тропой догонять лошадей.

Я поднялся на утес, что стоит над порогом, и оглянулся. Мне захотелось попрощаться с низким горизонтом, со стоянкой, на которой уже не дымился костер, и с быстрой рекой, уходящей далеко в низину, к жилым местам.

За все эти дни мы прошли от Можарских озер всего двадцать три километра, а скольких усилий стоил нам этом путь! Такова сила сопротивления саянской природы на пути исследователей, пытающихся заглянуть в ее тайны.

В тайге, и без того скучной и неприветливой, стало сыро. Вскоре снегопад прекратился, серый свод неба стал рваться, и на землю упали ослепительные лучи солнца. Ветер не утихал; вокруг нас по-прежнему стонал, покачиваясь, мертвый лес.

Мы скоро догнали свой караван. Лошади шли строго в том порядке очередности, который был установлен еще при выходе из Минусинска. Мы решили приучить каждую из них в походе неизменно следовать только за одним и тем же конем — это имеет огромное значение при передвижении по тайге. Но иногда они все-таки нарушали порядок. Особенно лошади ломали строй и табунились, когда на пути попадались полянки или редколесье, тогда крик погонщиков, заглушая стук топоров и треск валежника, далеко разносился по тайге.

В поисках прохода тропа делала бесконечные зигзаги между корней упавших деревьев. Люди, как муравьи, то расходились по завалам, то, собравшись вместе, общими силами ломали валежник, рубили сучья, раздвигали упавший лес. У лошадей на боках и на ногах снова появились кровавые раны — результат неумения ходить по завалам. Эти раны были нанесены сучьями упавших деревьев. Удивительную стойкость проявляют эти «мертвецы». Стволы уже сгнили, но сучья звенели еще от удара, как сталь, они щербили топоры, рвали одежду… Путь казался бесконечным.

Солнце, вырвавшись из-за редких облаков, все шире и шире захватывало пространство и, как нам казалось, неудержимо быстро скатывалось к горизонту. Оставалось не более двух километров, но ни у кого уже не было сил: работали усердно — махали топорами, пилили, ломали валежник, но тропа никак не подвигалась вперед. Пришлось дать команду — привязывать на ночь лошадей и выходить на реку с тем, чтобы завтра утром дорубить просеку.

Расчистив немного валежник для стоянки лошадей, мы привязали их к деревьям и направились на шум реки, но не прошли и ста метров, как до слуха донесся отдаленный стук топоров. Не было сомнения, что Кирилл Лебедев с товарищами шел навстречу, и сейчас же мы увидели буквально ползущего по завалам повара. За плечами у него был увесистый рюкзак с продуктами. Мы дождались его и с жадностью набросились на пищу.

— Еле добрался до вас, — рассказывал Алексей. — Лебедев говорит мне: «Что-то, Алексей Петрович, наши на одном месте рубятся, давай иди, корми, иначе им не дотянуть». Вот я и пришел. Вы только быстрее управляйтесь, ведь у меня дрожжи на подходе, отлучаться надолго нельзя. — И, немного подумав, добавил: — Ну и куличи, братцы, будут завтра, — объеденье!

Он достал трубку и долго набивал ее табаком.

— А насчет Кирилла Родионовича могу сказать, — продолжал Алексей, — что осталось у него груза у порога на один рейс. Он решил идти за ним в ночь, а сейчас сюда рубится.

— Собаки не пришли? — спросил его Днепровский.

— Не было… Ну как с медведем? Ведь мяса к празднику нет, — вдруг спохватился Алексей.

— Ушел… — грустно ответил Прокопий.

— Совсем?

— Даже с собаками…

— Не-е-ет! — и Алексей заулыбался. — Черня вернется, он ведь без меня жить не может, да Левка как вспомнит про мослы — все дела бросит.

Мы не задержали Алексея, он собрал посуду, сложил ее в рюкзак и, бормоча под нос веселый мотив волжской песенки, затерялся в завалах. Обед поддержал наши силы, и мы снова взялись за топоры. С противоположной стороны приближались стук и треск падающих деревьев, все яснее и яснее становился людской говор, и наконец показался Лебедев. Просеки уже сходились, оставалось только перерубить толстую пихту. Она, как лента на финише, преграждала путь. К ней подошли одновременно с двух сторон Кирилл и Прокопий. Стоя друг против друга с поднятыми топорами, они приветливо улыбались.

— Руби! — скомандовал Днепровский.

Лебедев со всего размаха всадил острие топора в твердую древесину и не успел еще вырвать его, как правее, но более звонко, ударил топором Днепровский. Мы все обступили их. Топоры поочередно то взлетали в воздух, то, кроша пихту на щепки, вонзались глубже и глубже, пока дерево не повалилось.

— Все!.. — обрадованно сказали оба, смахивая рукавом пот с лица, и это короткое слово как бы отбросило в прошлое пережитые трудные дни.

Немного отдохнули, покурили, поговорили о Чалке, о медведе и все вместе с лошадьми тронулись к новому лагерю на Таске.

На месте будущего лагеря еще не было ни палаток, ни костра — весь груз лежал на берегу. Там же, у небольшого огня, возился Алексей с приготовлением ужина. Пока устраивали бивак, я вышел на возвышенность, чтобы осмотреться.

На юг от Таски виднелись снежные громады гольца Козя, зазубренные гребни которого ушли далеко на восток. Там они не обрываются, а образуют новые, более мощные вершины, от которых во все стороны отходят изрезанные складками отроги. Видневшиеся горы были покрыты белизной недавно выпавшего снега, а по многочисленным циркам, окаймленным синеватыми скалами, еще лежали косые тени вечернего солнца.

Голец Козя является последней западной вершиной водораздельного хребта, расположенного между реками Кизыром и Казыром. Тут-то и обрывается Восточный Саян, перед той всхолмленной равниной, на границе которой с гольцом приютились озера: Тиберкуль, Можарские, Семеновские и многие другие.

Выше реки Таска теперь хорошо обозначалась долина Кизыра. Низкий горизонт, что виднелся из предыдущего лагеря, остался позади. С востока и юга нас окружали горы, а с севера к реке подошел стеной мертвый лес. Глаза невольно смотрят вперед, на освещенную солнцем долину. В ее полуовале далеко вырисовывались вершины неизвестных гор. Там начинался тот заснеженный горизонт, который, уходя вправо, тянулся непрерывным хребтом до самого