Если ты простишь - Анна Шнайдер

было неприятно и больно то, что она от меня услышала. Кроме того, скорее всего, дочка думала, что больше не услышит от меня ничего важного — и в принципе это было правдой. Всё самое главное я сказала, добавить толком было нечего — только если прощения попросить. Я уже пыталась накануне извиниться перед Вадимом, но он ничего слушать не захотел. А Аришка?..

Я долго набиралась смелости. Мы доели пиццу, потом переместились в гостиную и посмотрели новый полнометражный мультфильм. Затем Аришка захотела попить чаю, сказав, что ужинать не будет — пицца ещё не переварилась, — а я всё никак не могла решиться.

И только когда дочка поднялась из-за стола, намереваясь пойти в свою комнату, чтобы начать готовиться ко сну, я будто очнулась и, вскочив следом, быстро проговорила:

— Ариш, прости меня, пожалуйста! Я так жалею…

Я запнулась, когда она посмотрела на меня в ответ крайне недовольным взглядом, вздохнула и произнесла почти по слогам:

— Мам, я тебя не понимаю. Папа говорит: для того, чтобы простить, нужно понять, а я не врубаюсь. Тебе настолько плохо с нами было, что ты решила убежать? Да? Так?

Я закусила губу, пытаясь не разрыдаться.

— Нет, Ариш, не так. Это было… какое-то временное помутнение. Я когда-то очень любила того парня, видимо, не перегорело. И я плохо подумала, к чему может привести мой поступок. Пожалуйста, прости! Я больше так не буду.

Арина закатила глаза.

— Мам, ну ты как в детском саду! Ты только папе такого не говори.

— Что именно? — От душевной боли я плохо соображала.

— «Я больше так не буду», — процитировала меня Аришка с явным осуждением. — Это для дошкольников оправдание. Но ты же взрослый человек, мам!

— Что тогда я должна сказать папе… — пробормотала я, прикрывая глаза. Жутко тошнило. — Как думаешь, Ариш? Подскажи мне…

— Не знаю, — буркнула дочь. — Не уверена, что слова помогут. По крайней мере, мне легче не стало от твоего «прости». Ты же не на ногу мне случайно наступила! Как ты вообще могла захотеть меня бросить?!

В голосе Арины было столько праведного детского возмущения, что я уже открыла рот, желая оправдаться, — но захлопнула его, когда дочь припечатала:

— Папа никогда бы так не сделал!

Да. Это точно. Вадим ни за что не уехал бы от Арины. Можно было бы утешать себя тем, что он никогда и никого не любил так, как я любила Ромку, — но я слишком хорошо знала, что это неправда.

Аришку он любил больше всех на свете.

— Ты права, папа не сделал бы так. А я… Ариш, можешь просто поверить мне? Один-единственный раз. Я клянусь, что очень люблю тебя и никогда больше не предам. Просто поверь… один раз. Только один раз! Пожалуйста…

Я открыла глаза и посмотрела на серьёзную дочку.

Возможно, будь Арина чуть старше, я бы столкнулась с более решительным и однозначным сопротивлением, граничащим с ненавистью. Но Аришке было всего лишь десять лет… поэтому она молча сделала шаг вперёд и обняла меня.

— Ладно, мам. Один раз я тебе поверю. — И прошептала почти неслышно: — Не хочу, чтобы ты плакала…

Увы, но я знала, что теперь буду плакать очень долго.

23

Лида

Аришка давно легла спать, а я всё сидела на кухне и думала. Не пила ни чай, ни кофе, не ела — просто сидела и… да, ждала Вадима.

Я знала, что он придёт поздно. После этих ежемесячных посиделок с друзьями он всегда приходил поздно, около двух часов ночи. Но на следующий день бодро вскакивал около семи — а не в шесть, как обычно, — и шёл на пробежку. Он вообще никогда не пропускал возможность пробежаться по утрам — только если болел, но болел Вадим редко.

Я не знала, зачем его жду. Но понимала, что мне жизненно необходимо его увидеть. Желание просто увидеть мужа кололо меня в сердце тупой иглой, и я замирала от каждого шороха, доносящегося с лестничной площадки. Точнее, мне скорее казалось, что я слышу какие-то звуки — у нас здесь была всё же слишком хорошая звукоизоляция.

Несмотря на весь кошмар сложившейся ситуации, мне было, чему порадоваться в эти молчаливые мгновения на кухне, заполненной ночной темнотой.

Ещё накануне, возвращаясь к Вадиму и Арине, я не была уверена, что не забеременела от Ромки за эти две недели. Я панически боялась, что всё-таки умудрилась «принести в подоле», и понимала, что для Вадима это будет чересчур. Поэтому… да, я абсолютно точно знала: если беременность подтвердится, я сделаю аборт. Совершенно аморальный поступок с моей точки зрения, но… я и так упала максимально низко, ниже уже невозможно. И сейчас мне было важнее вернуть Вадима, чем второй раз в жизни рожать от Ромки. Я понимала, что шанс добиться прощения невелик, но он хотя бы есть. А если я окажусь беременной — он растает как первый снег.

Но вечером, сразу после разговора с Ариной, у меня хлынули месячные. На пару суток раньше срока. И я обрадовалась им как ребёнок новогоднему подарку.

Не беременна. Какое счастье!

Несколько лет назад Вадим осторожно завёл со мной разговор о втором ребёнке. Спросил, что я думаю об ЭКО и не хочу ли попробовать подарить Аришке сестрёнку или братишку. Я тогда улыбнулась и ответила, что у меня нет никакого желания ещё раз проходить через беременность и роды. Одно дело, если бы этот ребёнок действительно был от Вадима, — тогда конечно, — но ведь сперма-то будет донорская.

Муж кивнул и больше к этому вопросу не возвращался.

Теперь же ради того, чтобы остаться с Вадимом, я была готова родить ему ещё хоть целый выводок детей. Сколько угодно! Один, двое, трое, пятеро… Я всё выдержу. Лишь бы простил…

.

Входная дверь с тихим шорохом открылась в полтретьего ночи, и я, уже почти уснувшая на кухонном диване, выпрямилась, напряжённо вглядываясь в дверной проём. Я точно знала, что Вадим, после того как снимет куртку и ботинки, пройдёт на кухню — помыть руки и выпить воды. И только потом отправится в ванную. Всю свою одежду после посиделок он всегда засовывал в корзину для белья — мужу не нравился запах табака, который он неизбежно приносил на себе, возвращаясь от друзей. Поэтому он сразу всё безжалостно стирал.

А мне вот всегда нравилось, как Вадим пахнет