Император Николай II и заговор генералов - Виктор Кобылин

С 1911 года в Германии готов план разгрома и колонизации России, и с 1908 года англичане изучают план свержения Царизма и расчленения нас республикой. Малые державы – пассивные участники этих планов…

Обе наши войны, благодаря дипломатии – внезапны, оттого так тяжелы. История раскроет систему готовящихся планов и образование западного международного заговора – блока. Как известно 70 миллионов немецких марок на кампанию Ленина, так известно и многое другое. Государь слабо осведомлен о сочувствии иностранцев русскому заговору. Не теряя достоинства, Он старался поддерживать добрые отношения с коронованными собратьями и родственниками, издавна готовящимися к выступлению против Него и России. Высокие собратья весьма нежны и доброжелательны в переписке. Их советы сердечны; объятия почти искренни… Побуждения монархов Запада и Государя были различны. Войну хотят парламенты. В узлы нитей социальных заговоров и интересов входят и выгоды капиталистов; чаянья социалистов, коммерческие расчеты, биржа и интересы экспорта. На Западе свои старые счеты и Запад хочет войны. Монархи – не смеют хотеть или не хотеть войны. Они народопослушны и, сохраняя важность сана, санкционируют желание парламентов.

России не нужны ни война, ни интересы торговые, ни биржевые. Нам не нужна война, и мы можем быть только вовлечены в нее. У нас вся ответственность на Государе, и Дума на Него ее и возложит… У Государя все основания не принять войну, – но затронута честь страны; – войны требует общество и Европа, и Он подчиняется неизбежному, уверенный в силе армии. Государем проявлено огромное напряжение воли и мужества в принятии войны. Пережив уже тягости войны и революции – Он спокойно, молитвенно и веря в народ и судьбу берет на себя этот новый крест… В наступивших сумерках Европы, в качании идеологий и былых устоев поколеблено до основания и начало монархическое. Иными нациями и демократиями оно будет из милости оставлено, как antiquite, как парадный символ прошлого. Эдуард VII использовал свое закулисное положение с целью ослабления всех стран. Вильгельм – в сторону беспощадного плана нашествия, захватов, всяких насилий. Монархи сами шатают свои троны и авторитеты, основанные в былое время на рыцарском благородстве.

Государь наш не сходил постепенно по ступеням Трона. Нет, – Он высоко несет Царский стяг. У Него одно слово. Он верит в прочность гордых начал Монархии, верит Монархам, и в родство сана и крови. Его действия прямы, и Он примет войну за свой страх. Международные события складываются вне воли Государя. Силы против Него слишком велики. На Него ополчаются скрытые в то время и полуобнаженные сегодня международные организации. Один, без согласия с другими монархами, Он – бессилен»… (Н. Павлов «Его Величество Государь Николай II»).

В ответ на отчаянный призыв королевича-регента Александра Государь заявляет, что «ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии». Таким образом положение стало безвыходным – Австрия зашла слишком далеко (науськиваемая Германией), а Россия не могла оставаться безучастной. 15-го июля Австрия объявила войну Сербии. Государь пытался оказать давление на Германию с целью остановить кровопролитие. Но уже и в Германии, как во Франции и Англии, установилось мнение о «неизбежности» войны. Тогда и Россия решила объявить частичную мобилизацию (4 военных округа). Но Янушкевич, тогда начальник Генерального штаба, и Сазонов настаивали перед Государем на проведении всеобщей мобилизации, указывая, что, начав частичную мобилизацию, Россия встретилась бы с непреодолимыми затруднениями, если бы пришлось по ходу событий (а это было весьма вероятно) все же прибегнуть к всеобщей мобилизации. Государь все же телеграфировал Вильгельму с заверением, что, хотя остановить мобилизацию нельзя по техническим причинам, русские войска не начнут военных действий.

Несмотря на это, ночью с 18-го на 19-го июля германский посол граф Пурталес явился к Сазонову и предъявил ультиматум – приостановить мобилизацию. Ни достоинство России, как Великой Державы, ни военно-технические основания не позволили, конечно, принять это неслыханно дерзкое заявление Вильгельма, этого «коронованного фельдфебеля», как его многие называли. Россия повторила свое заверение, что русские войска не начнут военных действий, пока длятся переговоры.

19-го июля (1-го августа) в 7 ч. 10 м. вечера Пурталес вручил Сазонову объявление войны.

Так началась Великая война. Но войны этой могло бы и не быть, если бы Англия дала твердое обещание выступить на стороне России и Франции. И отсутствие этого заявления Англии дало возможность Германии поддерживать остро враждебную позицию Австро-Венгрии. Англия хотела этой войны, и ее выступление несколькими днями позже дало возможность разразиться Великой войне, так страстно желаемой силами заговора международных тайных организаций.

Мириэль Бьюкенен, дочь английского посла в России, пишет в своих воспоминаниях следующее: «О том, что центральные державы были уверены в нейтралитете Англии в возникшем конфликте, ясно свидетельствовали слова одного австрийского дипломата, который посетил меня в эти критические дни. Он был очень удивлен, когда я ему заявила, что все мои симпатии находятся на стороне России. “Но Англия не предпримет никаких решительно шагов, – ответил он мне. – Ее соглашение с Россией и Францией носит условный характер. Англия никогда не примет деятельного участия в ссоре из-за Сербии”» (Мириэль Бьюкенен «Крушение Великой Империи»).

И затем после объявления уже войны Германией, когда Англия еще не выступила, боясь, что еще можно уладить военный конфликт мирным путем, а затем, когда была пущена в ход военная машина всех участников, нашла предлог для выступления (нарушение нейтралитета Бельгии), дочь посла пишет: «В течение всего следующего дня мы жили в атмосфере крайнего нервного напряжения, являвшегося следствием неопределенности и неуверенности в вопросе: “Что предпримет Англия?” – вопрос, на который трудно было ответить. Драгоценные дни проходили, а кругом раздавался шепот, что Англия всегда склонна к колебаниям, ждет последней минуты, взвешивает все шансы за и против, вместо того, чтобы принять определенное решение. И наконец, 8 августа, в пять часов утра, моя мать разбудила меня со словами: “Пришла… Пришла телеграмма из Англии! В ней сказано: “Война с Германией! Действуйте”» (там же). И английский посол стал “действовать”.

Но то были англичане; им, конечно, были дороже всего интересы Англии. Но вот отзыв русского о Вильгельме и нашем Государе: «Вильгельм начал обходить присутствующих. Я не спускал с него глаз. Как сейчас, помню его пристальный, испытывающий, как бы пронизывающий взгляд. Он как будто впивался в каждого, стараясь выпытать, выжать от него все, что можно. Решительностью, смелостью, задором, даже, пожалуй, надменностью и дерзостью веяло от него. Видно было, что этот человек все хочет знать, всем в свое время воспользоваться и все крепко держать в своей руке. Невольно вспомнился наш Государь робкий, стесняющийся, точно боящийся, как бы разговаривающий с ним не вышел из рамок придворного этикета, не сказал лишнего, не заставил его лишний раз задуматься, не вызвал его на тяжелые переживания» («Воспоминания» т. I., о. Г. Шавельский).

Отзыв этот вряд ли можно назвать добрым. Но об авторе этих «Воспоминаний» еще придется говорить не раз. Приведу пока что выдержку из рецензии на «Воспоминания» из «Часового», № 353: «автор – священник и это уже одно требовало бы у него известной снисходительности к людям. Он, наоборот, жесток к ним». Мне придется еще много раз цитировать подробные суждения многих участников русского лихолетия.

О личных переживаниях Государя перед войной подробно пишет А. Вырубова, имевшая возможность наблюдать вблизи все события этих дней: «Дни до объявления войны были ужасны; видела и чувствовала как Государя толкают: война казалась неизбежной. Императрица всеми силами старалась удержать его, но все ее убеждения и просьбы ни к чему не привели. Играла я ежедневно с детьми в теннис; возвращаясь заставала Государя бледного и расстроенного. Из разговора с ним я увидела, что он считает войну неизбежной. Он утешал себя, говоря, что война укрепит национальные чувства, что Россия после войны станет еще более могучей и т. д. В это время пришла телеграмма от Распутина из Сибири, где он лежал раненный, умоляя Государя: “не затевать войну, что с войной будет конец России и им самим и что положат до последнего человека”. Государя телеграмма раздражила, и он не обратил на нее внимания. Когда была объявлена общая мобилизация, Императрица ничего не знала. Кабинет Государя отделялся от комнаты Императрицы только маленькой столовой. Я слышала, как они около получаса громко разговаривали; потом она пришла обратно, бросилась на кушетку и обливаясь слезами, произнесла: “Все кончено, у нас война, и я ничего об этом не знала”. Государь пришел к чаю мрачный и расстроенный, и этот чай прошел в тревожном молчании. Последующие дни я часто заставала Императрицу в слезах. Государь же был лихорадочно занят. Императрица же до последней минуты надеялась, что можно предотвратить войну. 19 июля вечером, когда я пришла к Государыне, она мне сказала, что Германия объявила войну России; она плакала, предвидя неминуемые бедствия» (А. Танеева (Вырубова) «Страницы из моей жизни»).