Черная Принцесса: История Розы. Часть 1 - AnaVi

хоть что-то же уже, а? В обмен же все… и на вашу же… такую же правду все-таки. А она… ваша же… вдруг и не такой же — собой и полноценно же оказалась! Иронично… Как и ваше же сейчас и после нее же — молчание! — И, бросив короткий-колкий взгляд в сторону Егора, вновь обратилась ко всем остальным, цепляя своей сиреневой свежестью с росой и утренним дождем еще и сидящего за спиной Никиту. — Что, и это тоже нельзя говорить? А что тогда можно? К чему вообще тогда был весь этот разговор? Чтобы разговорить уже меня, а самим промолчать? В отместку?!

И будто только с пониманием, с мгновенным же и секундным осознанием-принятием, с удара же буквально и реальности по ее же все еще розовым очкам, что были только примерены и не закреплены, не запрещены, как и примерка же их, так и они сами, но и не говорившие же при этом вместе и о том, что можно уйти от них все так же тихо и спокойно, без ущерба и последствий, что и от врача и средь очереди, после и того, как и пробежался по ней со своим же «Только спросить», она ощутила насколько сразу же похолодели и отвердели руки на ней, настолько же, насколько же и сильнее ее сжали. Будто бы уже и прямо-таки боясь, что, ненадолго выпав из ситуации, и с возвращением же таким же быстрым в нее — она все же убежит. А она ведь и хотела. В тот же самый момент и миг. Да даже и улететь. Влетев перед этим же уже и в нее же уже родимую с такой скоростью, что, казалось, и искры из глаз полетят от взрывающихся и сгорающих на подкорке салютов. Но все же и осталась. И лишь из-за того, как и оттого же, что единственный, кто не покрывал всю же эту дружную пятерку, а и точнее четверку, если все же и вычленить по возможности, важности и значимости, а то и вовсе же главности и такую же двойку, состоящую все из Влада и Егора был на самом-то деле и была, как и единственной — Кариной же, грудную клетку ее медленно, но верно начинал раздирать истерический смех. Что и должен же был вроде идти и как раз таки после слез. Но и не на глазах же у общего траура, похорон и самой процессии! Вот только сам пик и апогей, как и апофеоз с ее собственным катарсисом, были достигнуты враз и за шаг же до точки же полного невозврата, того самого пика и склона же эмоционального срыва, где организм просто не знал, как поступить иначе и сбросить все это с нее же самой, как и с себя же без жертв. В данном же еще и как никогда же конкретном случае: нервных клеток. И решился таки пожертвовать чужими. Как и своими-ее же эндорфинами. При высохших же давно и неправда слезах на своих-ее же глазах, так сказать и в протест: ни траура, ни похорон. Так еще и за Карину же, которой все же это было еще более невдомек. И пусть обе же и равно не так много общались с парнями. Где и София — лишь и с некоторого время только лишь и начала это делать нормально. И из-за своего же все молчания. Что и можно лишь сказать: по причине. Воспаление хитрости, разве что и не иначе. Но и все же! Карина же еще и в обществе же еще самой Софии — не так много и была с кем. Была лишь с Никитой. Но и тот же все, имея в расчете же ту же Софию, круг не замыкал: ничего же не говорил ни одной, ни другой. Вот и получалось же, что ей было еще хуже и сложнее, чтобы понять все и в общем, так еще и частности — насколько различно и двоично распознавание Софией же каждого из них. Как и каждым же из них — ее самой. Взаимно! Насколько же и двояко. Как и настолько же противно. Противно и больно, обидно от осознания лишь и схожести с кем-то там. Не имея при этом же и никакой пока возможности узнать — с кем именно. Так еще и зная же то, что это знают и имеют они и сами же это ей никак не дают! И пусть же она еще при этом и понимала, что не имеет совершенно никакого права что-либо предъявлять им, ведь врет и сама, зная то, что и в свою же очередь уже не знают они. Но! И что-то ей еще параллельно подсказывало, что ее ложь никак не будет котироваться с их ложью, поделенной-разделенной равно на них всех. Когда же и ее — только с Кариной. И то же ведь — частью. Да и меньшей же еще при том, чем и с тем же отражением или дневником. Был ли это тот самый момент, когда свое и ближе к телу? Или так и есть и было же еще изначально, на самом деле? Ей это только лишь предстояло узнать. Но и почему-то же именно в этот момент, сейчас и здесь, с ними же — вдруг и вовсе же перехотелось. Ведь и вполне же могло и с ними же со всеми быть еще и так, как и с ней же самой, что они держат и лишь таким образом в себе и при себе эту свою же и уже боль. Чуть еще при этом и меньше же, чем и сам Егор, который уже и вовсе не держит, если и вообще когда-то и при ком-то же, где-то держал. И никак не сдерживается. Что и само собой уже и не намекало, как и не намекает же до сих пор, говоря чуть и не прямым текстом, а буквально и прямо-таки уже крича, какое недюжинное ее количество, как и качество, есть в нем. Где и стоит же ей лишь начать, подкопать и надавить в этом, как и им же самим в ней, и все выльется разом наружу. Сметая гноем все и вся же на своем пути как цунами! Ей не хотелось этого. Не хотелось повторять, коли уж она и так похожа. Им ведь, может, уже и физически-практически плохо от этого. А она же тут сама и еще возьмется теоретически и морально дополнять — и добьет. Изобьет и убьет. Вовсе