Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

в начале августа. В этом году она решила ехать в Осакаровку с Наташей: уж очень просится, да и Роконоца по ней скучает. За младшими детьми десять дней присмотрят квартиранты. У нее живет теперь молодая пара. Люся – полуармянка, полурусская. Муж ее грек – красавец. Семья Зуранчиди против их брака. Илья никак не решается зарегистрироваться. Хотя живет с ней, и Люся скоро родит.

Чудеса, как поменялись нравы! Раньше никто бы такое не потерпел. Да и греки всегда женились на гречанках. Но вот уже не первый раз Ирини слышала, что молодые парни женятся на русских. А, вот ни одна гречанка еще не вышла замуж за русского. Придерживаются обычаев. Правда, недавно, в Осакаровке случилось уже во второй раз, когда гречанку соблазнил чеченец. Так это такой позор, несмотря на то что парень женился на этой Оле. А ведь мог и отказаться. Теперь все осакаровские при встрече с родственниками той Оли с издевкой снимают кепку, кланяются со словами:

– Хей, мичало хелды, хей!

Потом молча, как бы боком проходят мимо, злорадно глядя на опущенные, опозоренные головы.

Дурак – Федя недавно, долго рассуждая по этому поводу, говорил:

– Можно подумать, что у русских что-то не так… И чем они хуже гречанок? Почему я должен жениться обязательно на гречанке. Чушь какая! – Дурак прямо – таки брызгал слюной. – Все гречанки кривоногие и горбоносые.

«Вот дурак! – думала про себя Ирини. – С другой стороны, как хорошо, что не ищет гречанку: хоть жизнь не испортит никому из них».

– Ну и что хорошего – твоя русская жена при фигуре. Зато она бросила тебя, как только поняла, что с тебя толку не будет в жизни. А, гречанка бы терпела, – доказывала ему Ирини.

– Не нужно мне ничьего терпения, – горячо отреагировал Саввин братец. И потом долго отстаивал свою точку зрения в пространство потому, как Савва его не слушал, а Ирини ушла на огород, пропалывать грядки перед отъездом. Заметно было, что уход фигуристой жены задел самолюбие Феди-Дурака, о наличии которого никто и не подозревал. Оказывается, хоть что-то может задеть его самолюбие. А то ему «плюй в глаза, а он говорит – Божья роса». В последнее время Ирини чуть ли не открытым текстом не раз ему говорила, чтоб не приходил к ним каждый день набивать свой желудок, а он прикидывается дурак-дураком – будто не к нему обращаются.

* * *

Когда младшему сыну Аницы Халкиди исполнилось два года, ее стали пускать в церковь. Она ходила туда с детьми и Тимкиной племянницей, Женей. Стояла, молилась Богу, но без надежды и вяло. Ей казалось, что почти все сюда ходят просто из любопытства, а не из-за веры. Как Бог может допустить все, что делается на этой земле? Например, за что она наказана так жестоко. Ее бьют, а она не имеет права даже пикнуть, а то грозят еще и убить. Несколько раз даже в обморок падала от побоев. Тимофей по ночам где-то исчезает. Конечно, по бабам шляется. Да ради Бога, лишь бы ее не трогал. Иногда она смотрела на себя в зеркало и не узнавала в серой, с потухшими глазами женщине, себя. И ей было безразлично, как она выглядит, лишь бы не делали ей больно. На слова, хлесткие, как плеть, она давно не обращала внимания, а вот к физической боли она привыкнуть не могла. Хорошо – подросла дочь, четырехлетняя Катюша часто ее выручает. Смелая девочка, не то, что старшие братья. Дочь цепляется за руки отца и не дает ударить. Да и ей достается. Корцала не любит внучку, называет ее цыганкой за смуглую кожу. Аница сама не знает в кого она, скорее всего у них в породе был кто-то смуглявый. Катя очень симпатичная девочка, и умненькая. Аница с благодарностью посмотрела на нее. Сыновья стояли рядом и крестились, внимательно разглядывая Батюшку. Глаза Аницы опять наполнились слезами. Недавно, по протекции Генерала, то есть Яшки Христопуло, она устроилась на работу в хлебном магазине. Тепло, светло, только считай деньги. И дома всегда свежий хлеб. Тимофей, скрепя сердцем, разрешил ей выйти на работу, но с условием, что за ней будет присматривать старший сын. Вечерами он выспрашивал у него с какими дядями разговаривала их мама. Но так, как ни с кем она не разговаривала, все шло нормально.

Недавно Тимка ухватил их пятидесятилетнего сторожа за грудки и пригрозил убить его, если увидит рядом с его женой. Бедный немец – сторож был потрясен. Пришлось на этой почве Анице уволиться с работы, вернуться к прежней постылой жизни. Аница приложила носовой платок к глазам. Она смотрела на икону Божьей Матери и просила помощи. Нет, не хотела она мириться со своим положением. Все равно, рано или поздно, что-то должно измениться в ее жизни. Как она выдерживает ее? Жить в пустоте, без родных и подруг… Только Корцала, муж и дети. У греков не принято родственникам вмешиваться в семейную жизнь. Они исходят из того, что согласилась девушка выйти замуж, теперь живи и терпи, каким бы не оказался твой муж. Не принято было жаловаться на свою судьбу, дескать: обвенчались, все, о разводе думать даже не могите. Считалось неприличным жаловаться братьям потому, как значит, ты желаешь кровопролития, если дело дойдет до драки во время выяснения отношений, и даже тюрьмой. Греки дрались до увечий и даже смерти. Поэтому многие жены предпочитали терпеть, чтоб не пострадали родные. Но в такой ситуации, какой оказалась Аница, не приходилось в Осакаровке очутиться никому. И здесь, наверное, никто не осудит ее, если она обратится к братьям. И она б обратилась, но как? Ее не выпускали из поля зрения никогда. Аница знала, что о ее положении многие знают или догадываются, значит и братья знают. А теперь и тетя Рая приезжала с Кавказа, посетила и ее. Аница успела ей шепнуть о своей злосчастной жизни.

Почему же не вмешиваются ее братья? Почему не защищают ее? Понятно, что по одному им не справиться с таким бугаем как Тимка, но вдвоем неужели не одолеют? Их же у нее трое братьев, почему они все вместе не соберутся, не усмирят его, не заставят хотя бы не колотить ее. Неужели они так безразличны к ее судьбе? Она знала, что младший Федя, самовлюблен, его ничего не интересует, кроме своей персоны, Чечен крутой, но его всегда тормозит жена. Может поэтому не вмешивается. Вот единственно, Савва не остался бы в стороне, но он далеко.