Записки опального директора - Натан Гимельфарб

Тематические планы и договорные обязательства выполнялись систематически, что обеспечило устойчивое финансовое положение. Была разработана система материального поощрения за своевременное и качественное выполнение работ. Зарплата специалистов ПКБ возросла и была не ниже, чем инженерно-технических работников на предприятиях отрасли.

В коллективе царил творческий подъём и уважительное отношение между работниками. Не было проблем с сохранностью соцсобственности, что отравляло обстановку на мясокомбинатах, создавало недоверие и подозрительность, рождало сплетни и склоки.

Руководители и ведущие специалисты ПКБ пользовались авторитетом на предприятиях и в Главке. Они стали членами Научно-технического Совета “Союзклейжелатинпрома” и принимали активное участие в решении важных технических и производственных вопросов.

Казалось, теперь можно было спокойно работать, набираться опыта, повышать квалификацию и пожинать плоды своего труда, но не тут-то было. Лагир не выпускал меня из под своего контроля. Мой директорский титул и успехи в работе не давали ему покоя. Требовать моего увольнения, как это было в Минске, он не мог, так как я находился в прямом подчинении союзных организаций. Тогда он настоял на предъявлении в судебном порядке иска по взысканию с меня 140 тысяч рублей, якобы незаконно выплаченных мною работникам объединения и Могилёвского мясокомбината. Тех самых премий, о которых упоминал Машеров на Пленуме ЦК КПБ.

Казалось бы, следовало подождать результатов следствия, которое проводилось МВД республики по его инициативе, и уже с учётом этого решать вопрос о размере ущерба и порядке его взыскания, но уголовное дело тянулось необычно долго и трудно было предсказать его исход. Лагир же посчитал, что после критики на Пленуме в мой адрес, не составит большого труда добиться желаемого решения суда по гражданскому иску министерства, а это, в свою очередь, оказало бы нужное воздействие на следователя и предопределило бы исход дела.

В этом, наверное, была своя логика. Любой суд в Белоруссии не мог в то время не считаться с мнением и выводами Первого секретаря ЦК и решением республиканского Комитета народного контроля.

Лагир не сомневался в удовлетворении предъявленного гражданского иска, но тем не менее настаивал на тщательной подготовке материала и надёжной его защите в суде.

128

От гонений и преследований страдал не только я. Может быть больше меня их чувствовали жена и дети. Ещё недавно редкая фамилия Гимельфарб, которая раньше была известна разве только работникам мясной промышленности и которую многие и произнести верно не могли (некоторые с умыслом), теперь не сходила с газетных полос не только в Белоруссии, но и в Союзе.

15 января 1979-го я был “удостоен” критики главной газеты страны “Правды”. Центральный печатный орган партии, которая выходила многомиллионным тиражом и из которой черпали информацию все газеты и журналы советского государства, в передовой статье воспроизвела выступление Машерова на Пленуме ЦК КПБ, снабдив его своими комментариями. Передовица заканчивалась словами: “С этим больше мириться нельзя!”

В этот день “Правда”, которой были всегда завалены полки газетных киосков и которую навязывали подписчикам, вдруг стала дефицитной в Могилёве, Минске и других городах Белоруссии. Заиметь собственный экземпляр газеты пожелали все. И друзья наши и недруги. Больше, конечно, недруги. Полные злобы и ненависти антисемиты, восприняли призыв партии покончить с жуликами и ловкачами, подобными Гимельфарбу, как воззвание к борьбе со всеми евреями, пусть даже не уличёнными в преступных грехах.

Как всегда в таких случаях, официальная газетная информация обрастала слухами, сплетнями и небылицами, которые умышленно сочинялись с целью вызвать недовольство в народе. Тогда насаждалось мнение, что в “Правде” пишут только правду. Если по следам выступлений других газет ещё можно было пытаться кому-то жаловаться, то после публикаций “Правды” об этом не следовало и думать. Это не только не могло принести пользу, но и было чревато тяжёлыми последствиями. Если эта газета кого-то хвалила - он становился героем, а когда бичевала, то он мог стать только преступником. Авторитет газеты принуждал многих верить в невероятное. Так, в своё время поверили в “преступления” троцкистов и зиновьевцев, выдающихся военноначальников Тухачевского, Якира и Блюхера, ставших “врагами народа”, или в пресловутое “Дело врачей”.

Когда можно было сослаться на “Правду”, проходила любая ложь. Вот и пошли слухи об использовании на мясокомбинате вместо мяса туалетной бумаги при изготовлении колбасы, о миллионных вкладах Гимельфарбов в Швейцарских банках и о многих других махинациях еврейских дельцов.

Я знал об этих сплетнях, и мне часто казалось, что каждый прохожий на улице только об этом и думал. Как было мне это выносить, читателю, наверное, понять не трудно, но представить себе состояние моих детей, вокруг которых не умолкала молва о родителях-жуликах и проходимцах, намного труднее. Боль и обида за поруганную честь семьи не давала им покоя, их страдания вызывали протест и потребность защитных действий. Но какими могли быть эти действия в нашей стране? Всё равно, что плевать против ветра.

Им, молодым, имевшим все основания гордиться своими родителями, было невмоготу слушать позорные эпитеты в их адрес, видеть их униженными и оскорблёнными. Жить и работать в такой обстановке стало невозможно. Чувствуя бессилие оградить себя от стыда и позора, зашитить нас от незаслуженных обид и подозрений, наши дети видели единственный выход из создавшегося положения в бегстве. Они были готовы бежать куда угодно, лишь бы вырваться из потока лжи и грязи, защитить свою честь и достоинство.

Первым с таким предложением пришел к нам Вовочка. Весной 1979-го года он заявил о желании покинуть Родину. Тогда ещё мало евреев решалось на это. Хоть официально правительство, под нажимом мирового общественного мнения, и признало их право на иммиграцию, но на самом деле мало кому удавалось такой возможностью воспользоваться. Для отказа придумывались различные причины, вроде допуска к государственным секретам или призыва в армию, и фактически уезжали единицы. Остальные становились отказниками со всеми ужасными последствиями, которые сопровождали этот статус (увольнение с работы, позорное исключение из комсомола и партии, лишение гражданских прав).

Всё это было известно сыну и тем не менее он на это решился. Его семья получила официальное приглашение от каких-то незнакомых нам ранее родственников из Израиля. Поскольку явных оснований для отказа в выезде у них не было, Вовочка рассчитывал быстро оформить документы и в течении нескольких месяцев покинуть Белоруссию. Он надеялся по израильской визе добраться до Вены, а там попытаться получить разрешение на въезд в США, где жили родственники Риты. Вовочка обещал помочь нам и семьям Мишеньки и Верочки во всём, что будет связано с нашим последующим отъездом.