Записки опального директора - Натан Гимельфарб

Моя должность заставляла много читать и быть в курсе всего нового в области техники и технологии мясной и молочной промышленности. Эти знания я теперь использовал не только в работе, но и на лекциях, которые читал на постоянно-действующих курсах повышения квалификации руководителей и специалистов отрасли.

И всё же, конечно, мою новую работу нельзя было сравнить с прежней. Не было той свободы в решении вопросов и тех возможностей. Я во всём был зависим от руководства ПКБ, министерства, руководителей предприятий. А главное - чувствовал себя униженным и оскорблённым.

Но выбора не было, и я был готов смириться со своим положением, если бы с этим смирились мои недруги. Лагир, наверное, считал недостаточным понесенное мною наказание. Особенно злили его мои успехи на новой работе. После последней коллегии я почувствовал, что в покое он меня не оставит. Буквально на следующий день после моего отчёта об итогах работы за квартал, позвонил следователь республиканского МВД и предложил мне явиться на допрос.

Из телефонного разговора с Анечкой я узнал, что в Могилёве полным ходом велось следствие по фактам моих злоупотреблений служебным положением. Несколько раз вызывали шофёра легковой машины Николая. От него требовали факты вывоза деликатесов, участия в пьянках, получения мною подарков. Мастера участка подготовки продукции к реализации Белочкина несколько дней держали в камере предварительного заключения, требуя сведений о вывозе продукции по “спецзаказам”. Допрашивали нескольких директоров совхозов и председателей колхозов с целью получения сведений о моём недостойном поведении во время пребывания в командировках в районах области.

Хуже всех вёл себя Мигурский. Он подсказал следователю факты оплаты предприятием личных телефонных разговоров с моего квартирного телефона. По его указанию бухгалтерия подготовила справку из которой следовало, что за несколько лет телефонно-телеграфной станции было перечисленно более тысячи рублей.

По его инициативе возбудили дело о хищении картины из Комнаты трудовой славы, в чём подозревалась моя жена. По этому поводу допрашивались работники технического и других отделов, расположенных рядом с этим помещением.

По этим и многим другим вопросам я подвергся допросу в МВД БССР. Дело моё было поручено тому же подполковнику, который производил обыск в нашей квартире. Должен сказать, что со следователем мне повезло. Ни на первом допросе, ни на многих последующих он ни разу не повысил голос, не нагрубил и не оскорблял меня. К тому времени я уже представлял себе, как обычно добываются признания вины в органах МВД, КГБ, прокуратуре и был готов к худшему. Не знаю, что повлияло на подполковника, то ли результаты обыска, то ли разговор с Прищепчиком, то ли я на самом деле был мало похож на преступника, но вёл он себя со мной в высшей степени корректно.

Как мне показалось, уже на первом допросе мне удалось убедить следователя в необоснованности подозрений в моей личной непорядочности и нечестности. Даже справка Мигурского о злоупотреблении с оплатой телефонных разговоров не помешала этому. Вместо объяснения по приведенным там “фактам”, я попросил запросить телефонную станцию номера телефонов, которые подтвердили, что это были служебные разговоры в нерабочее время и в выходные дни.

Повезло мне и на свидетелей, у которых вымогали сведения о моих злоупотреблениях. Подавляющее большинство из них оказались порядочными людьми и не поддались угрозам следователей. К ним следует отнести не только моих подчинённых, но и многих руководителей, в том числе и высокого ранга. Поведение некоторые из них иначе как подвигом назвать нельзя.

Мастер Белочкин после допросов и пребывания в камере предварительного заключения страдал серьёзным душевным расстройством и даже покушался на свою жизнь. Моему водителю Николаю обещали большие блага в обмен на “факты” злоупотреблений бывшего директора-еврея. Такие приёмы следствия нередко вынуждали свидетелей давать нужные “органам” показания. В моём же случае, к счастью, такая тактика успеха не имела.

Однако для полного успокоения оснований не было. Я не сомневался в том, что спокойной жизни в Минске мне не будет. Об этом меня по-дружески предупредил начальник управления поставок министерства Гончарук, который был в хороших отношениях с Бусько. От него он узнал, что против меня готовится новый удар.

124

Это случилось шестого декабря 1978-го года (в день моего рождения). В этот день состоялся пленум ЦК КПБ, на котором, как обычно, делал доклад Машеров. Значительную часть своего выступления Первый секретарь уделил припискам и очковтирательству, которые в то время нашли широкое распространение в республике. Посредством искажения отчётных данных руководители многих предприятий, колхозов и совхозов, а нередко и целые отрасли народного хозяйства, создавали видимость выполнения планов, получали награды и премии.

С подачи Лагира, в качестве примера был приведен Могилёвский мясокомбинат, директор которого незаслуженно получил материальное вознаграждение в сумме 1711 рублей, а всего в виде премий работникам комбината было, якобы, незаконно выплачено 140 тысяч рублей.

Машеров подверг резкой критике министра Баврина, проявивешго непростительную беспринципность, в результате которой конъюнктурщик и ловкач Гимельфарб вскоре, после снятия его с должности директора, оказался в Минске и был устроен на ответственную работу в аппарат министерства.

У меня сохранились республиканские газеты тех дней, и эпитеты, которыми меня наделил руководитель Компартии Белоруссии здесь приведены дословно в их первозданном виде.

Когда с критикой любого руководителя выступал Первый секретарь ЦК, не принято было оправдываться и пытаться что-то доказывать. Любые обвинения, в том числе и надуманные, следовало только признавать, а оскорбления молча сносить. Так в этом случае поступил и Баврин. Ещё накануне Пленума, узнав от Лагира о предстоящем выступлении Машерова, министр предложил директору ПКБ Емельянову немедленно меня уволить под любым предлогом.

4-го декабря, за два дня до Пленума, Иван Леонтьевич, мой добрый старый приятель, пригласил меня на доверительный мужской разговор, откровенно изложил суть дела и предложил самому подобрать более приемлемую формулировку увольнения. Только в этом он мог предоставить мне выбор.

Конечно, по всем писанным законам, в том числе и действовавшему КЗОТу (кодекс законов о труде) я мог отстаивать своё право на труд. Не было никаких юридических оснований для моего увольнения, но что значили законы против диктата партийных вождей? Сопротивляться их произволу было бесполезно и я понял, что пришла пора прощаться и с полюбившейся работой, и с Минском.