Записки опального директора - Натан Гимельфарб

Когда мне вручали постановление об изъятии сберкнижек, раздался телефонный звонок. Трубку поднял подполковник и по тону его разговора было ясно, что говорит он с каким-то большим начальником. Вместо ответов на вопросы он повторял неоднократно: “Есть!”, “Слушаюсь”, “Доложу лично через полчаса”.

Строгого и грозного милицейского начальника как будто подменили. Он стал предельно вежливым, неоднократно спрашивал нет ли у нас обид и извинялся за причинённое беспокойство.

Нам вручили копию акта о проведенном обыске и незванные гости удалились.

Мы ещё долго не могли прийти в себя, оставшись одни в заваленной вещами квартире. Когда я всё же собрался уходить на работу, позвонил Прищепчик и сообщил, что подполковник извинился за допущенное нарушение моей депутатской неприкосновенности, производство обыска без ведома и согласия исполкома и обкома партии.

Легче от этого не стало. Больше того, я понял, что республиканские силовые структуры не посчитаются с формальностями в поиске доказательств моей вины. Началось следствие и нужно было готовиться к худшему.

121

Прошло ещё несколько недель, а приказа о моём освобождении всё не было. За это время Баврин ни разу не позвонил мне, а его заместители Гончаров и Цыбулько советовали не торопиться, так как все ждут возвращения Машерова, который в это время находился на Кубе во главе партийно-правительственной делегации СССР на праздновании юбилея Кубинской революции. Петру Мироновичу, наверное, не плохо было на Острове Свободы и он пробыл там довольно долго.

Не торопился также с моим освобождением и Антонов. Он обратился с письмом к Машерову о пересмотре решения КНК, которое по-прежнему считал необоснованным и несправедливым. В ЦК КПБ и ЦК КПСС было направлено много коллективных писем от руководителей общественных организаций, специалистов комбината, рабочих и служащих. На них были сотни подписей. От меня это скрывалось и об их содержании я узнал уже позднее, когда шло следствие. Тогда не принято было писать коллективные жалобы, тем более на действия правоохранительных органов. Для тех, кто такие письма подписывал, это было совсем небезопасно. Наивные тогда были люди. Они ещё верили в какую-то правду и демократию.

Должен признаться, что и я тогда ещё сохранял надежду на пересмотр решения и направил полтора десятка жалоб в различные инстанции. Они были довольно пространными, со ссылками на действующие положения, инструкции и нормативные акты. Письма отправлялись заказной почтой с уведомлением о вручении адресату. Я, конечно, не думал, что Брежнев или Машеров станут читать мои письма, но надеялся, что кто-то из их помощников обратит внимание на них, даст им ход, а меня удостоят хотя бы формального ответа о направлении жалобы на рассмотрение.

Почта присылала мне уведомления о доставке писем со штампами канцелярий Президиума Верховного Совета СССР, ЦК КПСС, КНК СССР, ЦК КПБ и других важных организаций. С волнением и надеждой шёл я каждый день к почтовому ящику, но ни на одну из жалоб не получил даже формальной отписки.

Когда я по этому вопросу обратился к Прищепчику, он доверительно мне разъяснил, что обращаться в Москву в моём случае не следует. Принимать решение будет только Машеров и нужно ждать.

В середине июля меня, наконец, вызвали в ЦК КПБ, где заведующий отделом пищевой промышленности в присутствии Баврина объявил мне окончательное решение. ЦК поручило министру подобрать мне новую работу по специальности и с учётом моего опыта. Он также заверил, что не будет возражений и против моего выхода на персональную пенсию. Всё это при условии, если прекратятся жалобы на постановление КНК. Мне показали все коллективные письма и мои жалобы, которые занимали несколько полок вместительного шкафа. Партийный чиновник сухо заявил:

-Все они дальше этого шкафа не уйдут, а вам от них будет только вред.

Я дал обещание не жаловаться больше и уехал в Могилёв дожидаться приказа. Через несколько дней прибыл заместитель министра Цыбулько, который был представителем министерства по приёму и сдаче дел. Моим приемником стал Мигурский. Тот самый Юзик, которого я подобрал в Оршанском ремесленном училище, заставил учиться в средней школе и холодильном институте, провёл по всем ступенькам служебной лестницы от мастера до заместителя генерального директора, и который по “случайному” стечению обстоятельств вышел сухим из воды после всей серии ревизий и проверок, хотя выявленные “нарушения” касались в первую очередь и самым непосредственным образом круга его служебных объязанностей.

Мне показалось, что он давно ждал этого решения и был ему рад. Я подписал подготовленный комиссией акт и передал Мигурскому ключи. Избегая официальной прощальной церемонии, отказался присутствовать на собрании представления коллективу нового директора. Сухо попрощавшись с моим бывшим замом, я покидал кабинет, который на протяжении многих лет был моим вторым домом. Перед уходом с заводоуправления зашёл в комнату Трудовой славы. Здесь была портретная галерея ветеранов и лучших людей комбината, памятные награды коллектива, планшеты и макеты изобретений, перспективный план развития предприятия, где прошли лучшие годы жизни, труда и творчества, рождались и осуществлялись смелые планы и начинания. Я прощался с прошлым, зная о том, что ничего подобного уже не будет в будущем. Комок обиды подкатил к горлу, глаза застилали слёзы. С тяжёлым сердцем покидал я своё любимое детище.

122

В томительном ожидании прошло несколько недель, пока меня не пригласили в министерство для назначения на новую должность. Всё это время шли согласования о возможности предоставления мне работы в Минске. В первую очередь нужно было преодолеть возражения Лагира, который не желал этого. Как мне потом стало известно, на моём переводе в столицу настоял секретарь ЦК Смирнов, который считал расправу со мной несправедливой.

Из-за боязни недовольства Машерова, Баврин не решился предоставить мне работу в аппарате Министерства и назначил заведующим отделом внедрения законченных научных работ и изобретений Проектно-конструкторского бюро “Минмясомолпрома” БССР. Такой отдел был недавно образован специально для моего трудоустройства. Мне установили скромный оклад и отвели небольшое помещение в старом здании бывшего “Белглавмясо”.

Было очевидно, что ни руководство министерства, ни директор ПКБ Емельянов, который хорошо знал меня ещё по совместной учёбе в институте, не ждали никаких чудес от вновь созданного отдела. В моём назначении они видели только задачу моего трудоустройства на какое-то время, пока утихнут страсти с нашумевшим на всю республику “делом о приписках”.