Они ненавидят друг друга - Аманда Вуди

приятный и бодрый. «Нет, простите, я не забыл. Если бы вы могли прийти сейчас, это было бы просто замечательно. Еще раз спасибо!»

Он убирает телефон в карман и закрывает глаза. Я настолько ошеломлен его

внезапным переворотом, что не могу придумать, что сказать. Он хватает меня за

запястье и тащит в гостиную, где тихо беседуют Микайла и Лили. Я озадаченно

наблюдаю, как он отводит плечи назад и поднимает подбородок, претендуя на

авторитет. «Миссис Грин собирает свои журналы, чтобы прийти», - говорит он, и

кажется, что он постарел на десяток лет. «Мисс Харрисс зайдет за вами через час. Я

упаковал твои ванные принадлежности перед работой, так что не забудь почистить

зубы. Я положил деньги в твой чемодан, чтобы ты могла расплатиться с ней за

ужин...»

«Ладно, пока». Микайла машет ему рукой, а он насмехается.

«Но...»

«Повеселись, Джо-Джо!» говорит Лили.

«Ты... ... ух. Ладно.» Джона показывает на свой карман. «У меня включен звук, так

что звоните, если понадобится...»

«Пока, Джона», - говорят они одновременно.

Он ругается, потом берет меня за рукав куртки и вытаскивает за дверь, его губы

складываются в тонкую, недружелюбную линию.

«Хватит меня тащить», - приказываю я. «Ты...»

«Притворись, что ты этого не видел». Джона отпускает меня и жестом показывает

на дом, а затем ловит мой взгляд своим. «Понял?»

Я не знаю, в чем его проблема, но мне не хочется спорить. Поэтому я забираюсь на

водительское сиденье, а Джона прислоняется к пассажирскому окну и упрямо

смотрит вдаль.

Неважно.

Я выезжаю с его подъездной дорожки, и мы отправляемся в путь.

Джона

Я никогда не прощу Андре за слив моего адреса.

Я пытаюсь сосредоточиться на окружающей обстановке, чтобы унять свою тревогу.

Деревья приобретают более яркие октябрьские цвета, а трава уже задыхается под

одеялом из листьев. Небо - глубокого, бархатистого синего цвета - такого, какой

бывает в сумерках, перед тем как все вокруг почернеет.

Я подпрыгиваю, когда его телефон вибрирует в подстаканнике.

«Не мог бы ты отключить звук?» - спрашивает он.

Я смотрю на определитель номера. «Это твоя мама».

Он пугает меня, нахмурившись. «И что?»

«. . . Ладно.» Я выключаю его телефон и кладу его обратно в подстаканник. До дома

Андре всего десять минут, но каждая из этих минут кажется двадцатью. Я стараюсь

не думать о том, о чем думает Дилан, хотя если бы мне пришлось догадываться, то, скорее всего, о том, что мой дом такой дерьмовый и холодный по сравнению с его.

Мне хочется крикнуть, что мне это не нужно. Ни его мысли, ни его внимание, ни

его жалость. Я хочу сказать ему, что не всегда была безденежной сукой. Конечно, мы не были богаты, когда была жива мама, но с их с папой совместными доходами

мы жили достаточно прилично. В нашем доме было тепло. Газон был ухожен.

Холодильник был заполнен. У нас даже хватало денег, чтобы иногда позволить себе

шикарный ужин или съездить куда-нибудь в интересное место. У меня есть слабые

воспоминания об отце, но они относятся в основном к тому времени, когда мне

было мало лет. Еще до рождения Лили. До того, как он поменял свои приоритеты.

В общем, суть в том, что Дилан не должен смотреть на меня свысока только

потому, что у нас не самое лучшее финансовое положение. Он ничего не знает о

моей жизни, которая привела нас сюда. Он не знает, что скоро я выведу нас из этого

состояния.

Мне хочется накричать на него за что-нибудь. Может быть, я так и сделаю. Но как

только я открываю рот...

«У меня есть предложение», - говорит он с опаской. «Выслушай все до конца, прежде чем кричать и ныть».

Я злобно зыркаю на него, готовясь поступить именно так.

«Мы всю неделю занимались мягкими вещами», - говорит он. Мы останавливаемся

на обочине перед домом Андре. Он ставит машину на стоянку, расстегивает пряжку

и поворачивается ко мне. «Помнишь, мы впервые поговорили у тебя на работе? Мы

решили, что наши отношения должны... развиваться. А это значит, что со временем

они станут более интимными».

Я знаю, что он собирается сказать, но все равно чуть не захлебнулся, услышав это.

«Я думаю, нам стоит поцеловаться сегодня вечером».

Поцелуй. Поцелуй. Как он может говорить это с такой беспечностью? Разве его не

отталкивает эта идея так же, как и меня? «Поцелуй», - повторяю я вкрадчиво.

«Например, нашими губами».

«Нет, нашими членами». Дилан закатывает глаза. «Да, нашими губами, ты, гребаный придурок. Ханна уже видит красные флажки. Я знаю, что она собирается

копнуть глубже. Так что давай сделаем следующий шаг. Давай убедим их».

Я с силой вздыхаю, ненавидя, что он прав, ненавидя, что я подписался на эту

гадость. «Когда мы это сделаем?» ворчу я.

«Точно не знаю. Но мы должны быть готовы, чтобы все выглядело естественно».

Я не уверен, что «подготовиться» - это значит выглядеть естественно, учитывая, что

я никогда никого не целовал (и вот он, позор моей жизни).

Дилан, видимо, пришел к такому же выводу, потому что говорит: «Наверное, это не

должно

выглядеть

как

наш

первый

поцелуй.

Так

что...»

Он

ерзает,

сосредоточившись на моем воротнике, и осознание этого обжигает меня до самой

шеи. «Может, нам стоит...»

«Потренироваться», - говорю я, предлагая свою догадку.

Он стучит пальцами по колену. Воздух так тяжел от давления, что, клянусь, моя

голова сейчас взорвется. Мы действительно собираемся сделать это? Прямо здесь?

«Тогда... наклонись», - говорит он, жестом указывая на меня.

Есть только один способ ускорить этот момент, поэтому я неловко сдвигаюсь с

места, наклоняясь над подставкой между нашими сиденьями. Мое сердце уже

пульсирует беспокойством в моем теле, и когда он закрывает пространство между

нами, оно перекатывается в мой живот.

«Так, значит...» Я уже достаточно близко, чтобы почувствовать запах его тела, чтобы разглядеть каждый черный локон на его голове. Как этот парень становится

тем привлекательнее, чем ближе я к нему?

«Итак, теперь...» Он наклоняется ко мне, закрывая глаза. Его губы в трех дюймах от

моих. Два дюйма.

«Ха-ха!» прохрипел я, отклоняясь назад.

Дилан моргает мне. Я моргаю в ответ.

«Тебя никогда не целовали», - говорит он. В его словах нет никаких эмоций - ни

удивления, ни отвращения, ни веселья. Он констатирует это как факт.

«Это не имеет значения», - раздраженно говорю я, хотя не уверен, что это правда. Я

пылаю так,