В погоне за чувствами - Морин Мур

но быстро стало очевидно, что моя прежняя мама исчезла безвозвратно.

Для большинства людей со временем горе становится терпимее, но для нее, казалось, все становилось лишь хуже до тех пор, пока она едва не перестала вставать с постели. Пока она не потеряла работу, а затем еще одну, а затем и еще. Она не могла даже посмотреть ТВ-шоу, в котором показывали автомобиль, без приступа паники. Я поняла, что забочусь о об одном скорбящем родителе, в то время как все еще горюю о другом.

Это был повторяющийся цикл, и мы не могли вырваться из него.

Я подавляю эмоции и тянусь к рамке на своем столе, провожу пальцем по стеклу. Это фотография, на которой запечатлены мы с папой, когда мне было девять. Наш первый танец отца и дочери. Со временем фотография выцвела, но я все еще помню этот день, будто он был вчера. Помню, как танцевала у него на ногах в красивейшем фиолетовом платье, в котором чувствовала себя принцессой. Я хихикала, когда он кружил меня по танцполу.

– Я скучаю по тебе, папочка, – шепчу я, ставя рамку обратно на стол. – Всегда.

Горе – это чувство, которое никогда не проходит. Оно присутствует в разных формах и подобиях, напоминая о том, что, сколько бы времени ни прошло, вам все равно будет больно.

Следующий час я провожу, переписывая и раскладывая все по полочкам, чтобы занять свой разум и не дать грусти овладеть мной. Как всегда, я хороню свои чувства, потому что у меня нет времени на печаль. Ни сейчас, ни позже. Поэтому я делаю то, в чем я действительно преуспела… притворяюсь, что у меня все в порядке.

Притворяюсь, что все хорошо, даже когда кажется, что это не так.

– Хорошо, – говорю я себе, выдыхаю, отступаю назад и оглядываю всю доску.

Ярко-красные нити, соединяющие сюжетные линии, вернулись на свои места, и теперь мне просто нужно убедиться, что они соответствуют второму акту истории. Я работала над этим так долго, что потеряла счет времени, и теперь за моим окном темнота. Черная, чернильная тьма.

Мое любимое время суток.

Я работаю над тем, чтобы закрепить последние сюжетные моменты, когда внезапно дверь моей спальни распахивается, и в комнату врывается Риз, одетый только в белое полотенце, сидящее на бедрах непозволительно низко. Он насквозь мокрый, струйки воды стекают по его груди, торсу и ногам на пол.

Очевидно, что он только из душа, но почему он в моей комнате полуголый?

Прежде чем я успеваю спросить его, что, черт возьми, происходит и почему он задыхается, как будто только что пробежал марафон, он почти кричит:

– Что в розовой бутылке? В душе.

Розовой бутылке?

Что?

Я морщу лоб.

– Во-первых, почему ты делаешь лужу на моем ковре, и во‐вторых… ты слышал о такой вещи, как «стучать»? Боже, Риз, мы обсуждали личные границы всего две недели назад!

Белый флаг, Вив. Белый флаг. Ты можешь думать, но не можешь говорить.

– Вив, ради бога, пожалуйста, поругайся со мной потом. Розовая бутылка. Скажи мне, что в ней, – шипит он.

– Нет, мы не можем говорить об этом сейчас. Границы существуют не просто так.

Он крепче обхватывает себя полотенцем, когда оно слегка сползает, и у меня пересыхает во рту.

Боже. Почему он такой безумно горячий?

Это преступление против человечества. Серьезно. Находиться в одной комнате с полуобнаженным мужчиной, похожим на него, и не позволять к себе прикоснуться. И на самом деле не стоит даже смотреть…

На темнеющую дорожку волос у него под пупком, которая, как я знаю, ведет к самому лучшему члену на планете. Он такой раздражающий, даже его член идеален.

– Вив. Сосредоточься, черт возьми, пожалуйста, – умоляет Риз, повышая голос. – Мне нужно знать, что в розовой бутылке в душе. Сейчас.

– Эм… отшелушивающий гель для душа? Наверное? В смысле, я не могу точно помнить, не видя банку, и почему ты вообще принимаешь душ в моей ванной, а не в своей…

Он прерывает меня страдальческим стоном.

– Слушай, скажи мне прямо сейчас, что бы это ни была за хрень… у меня от нее член не отвалится?

– Что? – я вскрикиваю. – Что значит «отвалится»?

Повисает пауза, а затем он вздыхает, проводя свободной рукой по мокрым волосам, чтобы убрать их с лица.

– Ну так что?

Господи, я так растеряна.

– С чего тебе беспокоиться о том, что твой член отвалится? Почему ты вообще спрашиваешь о моих средствах для душа? Это всего лишь пилинг-гель для т… – и тут до меня доходит.

Почему он стоит передо мной с испуганным выражением лица и спрашивает, не отвалится ли у него член.

Мои глаза расширяются, и я стону:

– Нет. Нет, Риз. Скажи мне, что ты этого не делал.

Выражение его лица слегка меняется, на нем появляется почти… виноватое выражение.

– Ты использовал мой гель, чтобы… подрочить? – я фыркаю. – Ты сейчас серьезно?

Дерьмо. Теперь я представляю себе Риза в душе – как стекло запотевает от пара, когда он стоит внутри, держась одной рукой за стену, и проводит по своему члену, вдыхая аромат моего геля для душа, а его лицо кривится от удовольствия.

Прекрати это, черт возьми, сейчас же, Вивьен.

Теперь я возбуждена.

– Черт, мой член прямо сейчас покалывает. И не в хорошем смысле. Я думаю, что он вот-вот отвалится, Вив. Это серьезно. Мой член не может отвалиться. Это моя лучшая черта.

Мой взгляд падает на заметную выпуклость под полотенцем, и я задерживаюсь на ней всего на секунду, прежде чем снова перевести его на лицо Риза.

– Не могу поверить, что ты воспользовался моим гелем, чтобы подрочить. Может, твой член и отвалится. Так тебе и надо.

– Прости меня, ладно? Проклятье! Мне в глаза попало мыло, и я просто потянулся за чем-то, – он переминается с ноги на ногу, а затем подносит руку к выпуклости, поправляя. Я стараюсь не смотреть. Правда. Слово скаута.

– Может, мне позвонить маме? Я даже не знаю, какая у меня медицинская страховка. Черт, это плохо, – бормочет он. Я позволяю ему помучиться еще несколько мгновений, прежде чем закатываю глаза и скрещиваю руки на груди, в основном для того, чтобы он не увидел мои затвердевшие соски, проступающие сквозь тонкую ткань футболки.

Мне не нужно его поощрять. Границы.

Не просто так существуют границы, даже если я сама хочу послать их куда подальше прямо сейчас.

– Остынь. Твой член не отвалится, Риз. Просто смой его, и все прекратится. В нем мята. Наверное, поэтому и покалывает.

На его лице появляется облегчение.

– Ты