Пятнадцатый камень - Дарья Симонова

— Извини, Сильвестр, — продолжил Юсупов, — но по всему выходит, что твоей сестричке смерть Тимура выгоднее всех…

— Чушь это все, — на удивление спокойно произнес Гарин.

Клим с уважением наблюдал за приятелем. Он и ранее знал, что умеет Сильвестр вот так без истерики в самой угрожающей ситуации обретать самообладание и "держать удар". Хотя было в его поведении нечто от предвидения, будто он уже прокручивал ситуацию в голове и был готов к ней. А может, и просто знал о завещании, только тянул время, играл на грани фола, чтобы защитить сестру. Гарин между тем сухо говорил дальше:

— Не знаю, что там наболтала Чеганова, да только верится с трудом. Допустим, наша «давалка» везде поспела. Только почему у нее ребенок именно от Тимура? Может, от меня или где она там еще наследила? От Гогеля? Квасницкого? Или от тебя, Алим? Откуда мне знать, с кем она успела потискаться по углам!

— Да не о ней ведь речь! — вклинился Юсупов.

— А об Эльке речи даже быть не может! Нет у нее причин убивать Тимура! Блять, неужели непонятно? Потому что у нее есть я! И у Даньки есть я! Моя сестрица и сама тетка со смекалкой! Нет среди нас нищих и убогих!

— А завещание? — «питбуль» настаивал на своей версии хоть и осторожно, но уверенно.

— Да ничего в этом нет! Просто Тимур был упрям, как бык! У него на почве "бабьего дома" совсем крыша потекла! Мол, если даже и не будет наследника, надо представить так, будто он уже есть! А Данька — самый удобный фигурант на эту роль. Вы как думаете, почему сам Тимур даже экспертизы не затеял? Он боялся, что результат будет отрицательным. А так оставалась малая, но вероятность, что Данила и вправду его сын!

Вот и вся интрига о выеденных яйцах! Элька ему несколько раз пыталась врачебное заключение втюхать! И что? "Да я и так знаю, что он — не мой!" И хоть кол на голове теши!

— Да не горячись, Сильвестр, — Юсупов неожиданно обрел несколько покровительственный тон, — я не утверждаю, что твоя сестрица Тимура грохнула. Я так думаю, что сделал это Квасницкий, но не без ее наущения. У них ведь романчик был, ты в курсе?

— Это тебе тоже Чеганова поведала? — Клим, в очередной раз почувствовал, что дело пахнет "прямым правым" и решительно вступил в разговор. "Вот ведь, улитка с челюстями, припасал информацию, в пору поучиться! А как они с Лизхен-то сошлись, прямо спелись нерукотворным дуэтом!" Однако «маха» оказалась с размахом. Вот уж кто истинный кладезь многоликой информации.

— Ну да, — чуть хвастливо ответил Алим, — я ее быстро расколол! Диска-то она, конечно, и в глаза не видела. А вот, в остальном у нее с глазами все в порядке.

— Да и с язычком, очевидно тоже, — подсказал Клим.

Ему интуитивно хотелось завести «питбуля» на малосодержательный, но отвлекающий диалог об его успехах, чтобы дать Силе время отдышаться. И судя по тому, что Гарин не спешил вмешиваться, ход был более, чем правильный. Клим включил «автомат», искоса наблюдая за оцепеневшим у окна Гариным и подыгрывая Юсупову в роли на вручение «Оскара» местного значения.

А послушать было что: Юсупов переживал момент своего торжества, иначе говоря, пребывал сам от себя в восхищении. А потому, что называется, не следил "за базаром" и грешил откровенностью, граничащей с глупостью, непроизвольно выдавая тайные побуждения личного характера. Конечно, он разговаривал с Лизхен с бА-альшим удовольствием. Многое, в данном случае, представлялось ему соблазнительным. Обломать красивую сучку, как она его в свое время лихо отшила, сказав, что не вступает в близкие отношения с прислугой. Одна ее фраза "орлы мух не ловят" чего стоила! Вот теперь-то он и показал ей "музыку мух" в хардовом ритме. А она, как ни странно, повела себя более чем дружелюбно. Расплакалась даже, попросила защиты. Все рассказала без кривляний… Даже жаль стало девку. Переходит из руки в руки, как никому не нужный приз. Даже этому мудику Собакину…

Сознание Бурова, как водится, включилось неожиданно, в тот момент, когда в повествовании всплыла фамилия Гогеля.

— … Да он же вообще алкоголик и частичный импотент! Да еще и псих, к тому же! Он, кстати, слышал, как Тимур и Квасницким ночью беседовали… — заливался Юсупов. Так что Квас съебался неслучайно, он, сучара, был последним. Это точно!

— А о чем говорили Мунасипов и Квасницкий? — Клим ощутил толчок действительно важной информации. Будто плыл он по вялому течению ничего не значащих фактов и вдруг со скоростью налетел на с виду незаметный камень-"обливник". Такое чувство он иногда испытывал, «бродя» по Интернету.

— А вот именно, что ругались! — запальчиво заявил Юсупов. — Короче, картина-то ясная!

— Да уж куда яснее! — мрачный голос Гарина прервал вдохновенный спич «питбуля». — Вот что, пойду-ка я побеседую с Эльвирой. И позвоню Маркову! А вы срочно… Ищите Квасницкого. Не нравится мне все это… А времени все меньше и меньше. — Тут Сильвестр одарил «питбуля» взглядом, подписывающим заявление об увольнении. — Если тебе еще раз придет в голову совершать без полномочий звонки на сторону, дам тебе прямое направление в колбасный цех. Колбасу будешь вертеть с крысиными хвостиками!

Притихший Юсупов явно уже не надеялся на "продолжение банкета", да и Клим не планировал дальше собирать "ценный материал для психоанализа". Точнее сказать, Юсупов "лежал у него на ладони" препарированной лягушкой и не вызывал ничего, кроме ранее укоренившегося отвращения. Впрочем, с Климом такое часто случалось. Обладая почти маниакальным интересом к людям, он частенько в итоге испытывал тошнотворную усталость от простоты человеческой мерзости. К тому же информация Собакина требовала разъяснения: загадочный разговор Квасницкого с усопшим засел занозой в голове и требовал немедленного хирургического вмешательства. Поэтому Клим ретировался из гостиной сразу после Гарина и занялся тщательным обходом дома в поисках незадачливого поэта.

Глава 9. Амазонка и призрак Фаберже

Наверное, в любой среде есть люди, которых относят к разряду «дурашек», нечто среднее между «дураком» и «милашкой». Нет, они не глупы и не тупы, скорее, наоборот. Но их объявляют дурашками, поскольку, во-первых, дураки должны присутствовать всегда, иначе, как мы почувствуем себя умными людьми, во-вторых, они настолько чужды самому укладу собравшихся людей, что являются неиссякаемым источником для смеха и местами злых шуток. Таковую роль в компании играл Георгий Собакин. Трудно было сказать, радует ли его самого эта роль. Но, в любом случае, сомнительную выгоду он из нее извлекал, в каком-то смысле он «доил» Гарина. Клим подозревал, что у "штатного поэта и переводчика" скопилась могучая кучка мелких долгов перед Силей. Причем, как заимодатель точно не собирался требовать их возвращения, так и заемщик считал себя в полном праве эти долги не отдавать. Такие отношения вполне часто встречаются между относительно близкими людьми, утрированно разделенными на «успешного» и «неудачника». Следствие российского менталитета. Успешный человек (такой, как Силя) неосознанно чувствует что-то вроде придуманной вины за свой успех, а неудачник (в данном случае, Собакин), как правило, ловко садится на это чувство вины и питает его, так что, в конечном итоге, и сам окончательно уверяется, что именно этот человек по жизни ему бесконечно должен. Хотя, если переводить сей момент в финансовую плоскость, размышлял Клим, то можно проще воспринимать долги Гогеля, как зарплату штатного шута и разгильдяя. Одним словом, пребывание в роли человека "для отдохновения души".

Если мысленно образ Гогеля уже минут 20 кряду пребывал рядом с Климом, то вот где в это время шатается физическое тело совершенно было неясно. Меж тем, один из Юсуповских оперов заметил, что поэт прошмыгнул на улицу (нашел-таки калитку) под предлогом "нехватки озона", вооруженный, впрочем, бутылкой джина, рюмкой и сигаретами. Собственно, выпустили его именно благодаря "подарочному набору" — налицо продемонстрировавшему вполне невинные намерения.

Честно говоря, Клим чуть было не вздохнул с огорчением, нарисовав себе картинку пьяно посапывающего Собакина где-нибудь в пределах ближайшей клумбы, а потому недееспособного для беседы с пристрастием. Но, увы, садик был пуст. С ощущением возрастающего беспокойства Клим заглянул в последнее место, куда мог забиться незадачливый поэт, — гараж, и с внутренним недоумением, переходящим во вполне обоснованные мысли о белой горячке, обнаружил искомого там.

Гогель восседал в позе неутомимого собеседника рядом с телом почившего Мунасипова.

Надо отметить, что «бойцы» отнеслись с максимальным старанием к просьбе хозяина и определили останки сообразно своим понятиям об уважении: из деревянных ящиков, в изобилии сложенных по разным углам гаража, они соорудили нечто вроде помоста, на него уложили труп Тимура и закрыли его простыней. Вот около этого жутковатого постамента, использовав его краешек, как сервировочный столик, на непонятно откуда взявшемся здесь круглом вертящемся табурете и расположился Георгий Собакин. Рядом с заботливо освобожденной от простыни головой усопшего стояли полная рюмка и наполовину опорожненная бутылка джина. Вторую рюмку Собакин медленно поворачивал в руке, делая из нее временами маленькие глотки, видимо, служившие паузами между его глубокомысленными фразами, которые вместе с гулким эхом заполняли пространство гаража.