Пятнадцатый камень - Дарья Симонова

— Гоша, а ты-то сам что об этом думаешь? Кто мог убить Тимура?

Собакин манерно откинул голову назад, потом вдруг по-простецки гыкнул и повертел обеими ладонями, словно собирался играть в "ладушки".

— Да любая. Или любой. Хоть я — совершенно не помню, когда отрубился! А заметь, какая неправдоподобная и одновременно поэтичная смерть! Бильярдный шар, не какой-нибудь контрольный выстрел или взорванная машина… Вообще во всем этом есть какая-то мистификация. Надо бы вису…

— Слушай, — перспектива слушать висы уж совсем не вязалась с планами Клима, — а ты не заметил у Тимура с Лизой что-нибудь было?

— А я и не приглядывался… Она мной попользовалась, я тоже попользовался. Но она, по-моему, его боялась. Вот в том-то весь и пирог, что все его отчасти побаивались. Потому и странно…

Гогель вдруг нахохлился, покрутил головой и с неожиданной яростью уставился на неуемного сыщика.

— Господи, как же я вас всех ненавижу! Идущие по трупам! Вот, блять, человек сдох, а вы переполошились, чисто пауки в банке. Лишь бы все утрясти и себя обелить, друг друга сожрете и не подавитесь… А ты, на хуй, готов жопу Силе облизать, только бы…

Собакин не смог подобрать слово и перешел к действиям, неожиданно ловко для его кондиции метнув рюмку в лицо Клима. Увидев, однако, что тот, хоть и не без труда увернулся от хрустального снаряда, попытался отправиться и сам вслед за ним. Но, к счастью, донельзя изумленного сыщика драка не состоялась: ноги поэту изменили, и он нелепо рухнул на бетонный пол. Да там и остался лежать, предварительно выдохнув нечто вроде: "Сука…"

"Как же это все-таки по-русски! — грустно думал Буров, возвращаясь из гаража в дом. Сначала чуть ли не лезть с поцелуями, а потом стремиться наварить в бубен!" Надо было, на всякий случай, попросить Юсуповских «бойцов» складировать пьяного поэта подальше, а то, не дай бог, утворит что-нибудь. Клим не раз видел, как вот такая нетрезвая обманчиво тихая сосредоточенность сменяется неуправляемой агрессивностью.

Но черт с ним, с поэтом! Что делать с этой вермишелью, да еще и с яицами?! Что же больше никто этого разговора не слышал? Может, Лиза. Подождите-ка. В гостиной-то, как утверждает Георгий, никого больше не было. Когда же происходил этот разговор: до того, как Силя повел Лизу наверх в комнату или после? А где в это время была Дольская? Клим чертыхнулся, вот Иду-то он совсем упустил из виду. Она вроде бы собиралась уезжать вместе с Квасницким, но не уехала. Так, и все же эта "вермишель с яицами". Что-то напоминает. Но что?

Иногда достаточно только подойти к двери, чтобы шестым чувством ощутить, что в помещении происходит что-то малоприятное. Что-то наподобие мутной изжоги испытал Клим на ступеньках крыльца. Там с какими-то неоднозначными ухмылками толпились «бойцы» Юсупова. Клим не посчитал нужным выяснять у них суть происходящего, зато, воспользовавшись моментом, нашел им дело — попросил отгрузить нетрезвое тело поэта куда-нибудь в более подходящее место, например, в комнату муази (если она не будет против).

Почему-то все мало-мальски громкие ссоры принято называть итальянскими. Хотя, конечно, дело тут, скорее, не в темпераменте целой нации, а в том, что именно итальянцы превратили обычную ссору в настоящий ритуал, цель которого максимально «сбросить» отрицательные эмоции. Другое дело — фундаментальность российского характера. Эмоциями здесь обычно не отделаешься, юмора хватает только на первый акт пьесы, в следующем — "драку заказывали?" с вовлечением как можно большего числа доброжелателей, которые, желая воспрепятствовать желанию двух людей причинить максимальный вред друг другу, неумолимо становятся участниками общей потасовки.

Стоило Климу оказаться в коридоре, как до его ушей донеслись звуки, по которым можно было предположить именно такую типичную российскую потасовку. Оставалось только пройти дальше в дом для определения точного места действия и источник. На его шаги в гостиной отворилась дверь столовой, откуда с лисьим выражением лица вынырнул Юсупов. Он аккуратно прикрыл дверь и тут же спросил:

— Как Собакин?

Клим удивился такому маневру. Что за сокровища скрывает наш питбуль… Впрочем, было не до разъяснений.

— Напился, — коротко бросил Буров и, нетерпеливо кивнув в сторону потолка, продолжил, — что здесь происходит?

На самом деле, это был двойной вопрос: одновременно Климу было совершенно непонятно, почему Юсупов не находится в эпицентре событий — судя по шуму основное действие разворачивалось на втором этаже, в районе гостевых комнат.

— Сильвестр меня прогнал, — хмыкнул тот, — мол, со своей сестрой разберусь сам.

— Так это Эля куролесит? — уточнил Клим.

Впрочем, кто бы сомневался — в этом доме подобную сцену могла закатить только она!

— Ну да, — подтвердил Юсупов, потом позволил себе довольно улыбнуться, — началось-то еще здесь. Как только их роман с Квасницким на поверхность всплыл, так тут она и взвилась. Как заорет, я, мол, этой крысе вонючей ее длинный язык на кулак намотаю и выдерну… Ну и приступила к выполнению программы-минимум… Я, правда, за Лизка вступился, отбил, можно сказать, и отвел в комнату. Вот сейчас Эля ее комнату — то приступом и берет. А Сильвестр с муази пытаются утихомирить.

Все-таки было что-то странное для Клима в том, что Силя «питбуля» удалил, а скромную безобидную Веру Палну оставил в соратниках на поле совместной борьбы с сестрой.

— А где же Нона, Маргарита, да и, кстати, Ида… Они же с Лизхен в одной комнате расположились…

Юсупов поерзал губами, демонстрируя нежелательность вопросов и одновременную никчемность человека, который, с его точки зрения, самое главное-то и пропустил, и с досадой проговорил:

— Да остальные разбежались по углам! Кому охота под горячую руку бешеной сестрички?! Тут, знаешь, чем больше зрителей, тем дольше процесс. Я бы и тебе не советовал!

— Да оставь уж свои советы при себе! — неожиданно для себя нагрубил Буров и, не ожидая ответной реплики, двинулся в сторону лестницы.

Еще со времен общей юности Клим помнил бурные вспышки, свойственные Эльвире. Она могла вскипеть неожиданно, без видимых причин, правда, не так давно Силя утверждал, что характер "бешеного огурца" помягчел с годами. Однако, картина, представшая взору Бурова, явно опровергала это утверждение. Силя и Муази были похожи на упрямых санитаров около буйного высокопоставленного больного. Они крепко, но осторожно держали руки встрепанной дамы, с которой слетели все признаки того, что обычно подразумевают под «дамой». Эля то раскачивала их в разные стороны, пытаясь освободиться, то начинала с грохотом пинать, слава строителям, крепкие цельнососновые, а потому тяжелые двери гостевой комнаты с дикими криками:

— Открывай, стерва трусливая! Я тебе на фиг ноги повыдергаю, язык вырву, сиськи узлом завяжу, чтоб тебе на хрен пусто было! В личной и общественной жизни! Твою мать! Репка никчемная!

Собственно, прервать поток Элиного красноречия никто и не пытался. Тут было предпочтительнее переждать, чтобы, не дай бог, не переключить внимание на себя. А может, все уже получили свою порцию ее нелицеприятных высказываний и решили, что на их долю хватит. Иначе обстояли дела Клима. Заметив краем глаза его, прямо скажем, нерешительное появление, Эльвира повернула голову и выдала очередную дозу проклятий:

— Ну что, прикостылял, наконец, тихоня долбаный! Можешь полюбоваться на гребаный цирк. Эта стерва с тухлой глоткой рассвистела про типа мою случку с этим сосунком недоношенным (тут она снова ощутимо пнула дверь). А этот недоумок, даром, что мой брат, принялся выяснять… Да пустите же вы меня, все, не буду ее трогать…

Она сделала шаг по направлению от двери, дождалась, когда оба стража ослабят хватку, и снова устремилась "на абордаж". "А методика не изменилась…" — с грустью подумал Клим, тут же вспомнив, как изрядно выпившая Эля дубасила одного неосторожно выразившегося в сторону ее драгоценной особы знакомого. Она наносила пару ударов, парень кидался на нее, но его удерживали Клим с Силей. Эля вроде успокаивалась, даже как-то смутно извинялась, а потом вдруг вновь принималась метелить обидчика по лицу.

— Эльвира, собственно, там сын твой тебе звонит. Он тебя по мобильнику найти не может, а там что-то случилось, что-то срочное…

Вообще-то Клим рисковал, его выдумка была, как говорится, шита белыми нитками. Но в случае, когда эмоции на пределе, любая сказка может выглядеть правдоподобной. К тому же, Клим подозревал, что "бешеная сестричка" уже успокоилась и теперь, собираясь с мыслями, элементарно имитирует необузданность нрава. И, скорее всего, как раз подыскивает повод свернуть представление.

Как бы там ни было, уловка сработала. Эльвира замерла, потом потрясла головой, словно пытаясь угнездить новую информацию, предварительно вытряхнув старую, потом вздохнула и произнесла еще неспокойным, но уже вполне нормальным голосом: