Золотой ключ. Том 2 - Дженнифер Роберсон

— В Кастейо Гранидиа, — поправил его Дионисо. Уж он-то знал!

— Да, в Кастейо Гранидиа, — согласился Кабрал, глядя на Дионисо. — В любом случае с тех самых пор, если кто из нас попадет в такую же ситуацию, в память великого Риобаро делает так же, как и он, и подписывает картину его именем.

Дионисо поклонился покрасневшей от смущения женщине.

— Так что, как видите, нарисовать вас — для меня большая честь. Благодарю за предоставленную мне возможность. Эн верро, это я у вас в долгу.

Потом, когда они пробирались через лабиринт улочек домой, в резиденцию, оказалось, Рафейо был настолько пьян, что впал в сентиментальное настроение.

— Эт-то было прекрасно, — повторял он, цепляясь за плечо Северина. — Прекрасно!

— Мы знаем, — терпеливо ответил Кабрал. — Ты нам это уже много раз говорил.

— Прек-ррасно, — настаивал Рафейо, — Даже похоже на работу самого Риобаро!

— По обычаю, — объяснил Дионисо, — мы стараемся использовать его стиль.

— С-совсем как у него! — кивнул Рафейо.

— Чертовски похоже, — согласился Кабрал. — Может, тени и не совсем так положены, но уж подпись — один к одному!

Человек, когда-то называвший себя Риобаро, удивленно поднял брови.

Рафейо поспешил на защиту.

— Совсе-ем как у Риобар-ро-ооо…

Северин оттолкнул мальчика от себя и удержал на расстоянии вытянутой руки, но слишком поздно. Изысканный обед из семи блюд вперемешку с вином и домашней настойкой извергнулся на новые ботинки Северина.

— Мердитто!

Дионисо и Кабрал расхохотались. Рафейо выскользнул из рук Северина и растянулся во весь рост на булыжной мостовой. Поднимать его они предоставили Северину — не пачкать же всем одежду, нести тоже отказались. Они лишь продолжали хохотать, когда Северин перекинул бесчувственного мальчика через плечо, как мешок с тряпками для бумажной фабрики, и тащил его все шесть кварталов до самой резиденции.

Дионисо с сожалением отметил, что придется ему быть осторожным с крепкими напитками, — Рафейо явно не переносил алкоголя.

Глава 39

На еженедельном богослужении в огромном Храме Крови и Сердца княгиня Розилан появилась в тза'абском тюрбане, и Арриго почувствовал, что дело неладно. Но окончательно он в этом убедился, когда князь Фелиссо вслух отметил, как идет его жене этот головной убор.

Она тряхнула головой, и золотая кисточка на тюрбане весело заплясала.

— Наверное, в Тайра-Вирте уже давно прошла мода на тза'абские штучки. Но для нас в Диеттро-Марейе все это еще внове.

Она имела в виду, конечно же, что в связи с растущим спросом на тза'абские товары монополия Тайра-Вирте стала просто оскорбительной. Проповедь усилила впечатление. Санкто звучным, глубоким голосом прочел притчу о крестьянине, владельце быка. Бык был единственным в округе производителем, и крестьянин требовал за его услуги непомерную плату. Однажды, в ночь на Фуэга Весперра — весенний праздник плодородия, жадному фермеру приснилась плачущая от отчаяния корова, у которой не было теленка. Ее кроткие карие глаза были такими же, как у Пресвятой Матери на иконе в деревенской церкви. С тех пор этот фермер бесплатно предоставлял своего быка местным коровам.

Это была обычная проповедь, служившая иносказательным сообщением о беременности важной особы, — королевский бык-производитель на службе у нации, — и вполне могла быть произнесена в честь Арриго и Мечеллы. Но монополия крестьянина, огромные суммы, которые он требовал за своего быка до произошедшей с ним чудесной перемены, — все это скорее напоминало намеки со стороны Фелиссо. Арриго слушал и злился.

На случай, если он еще не понял, за обедом прислуживали все девять безобразных маленьких отпрысков делла Марей, как это принято у тза'абцев, когда они принимают важных гостей. Все они были одеты в одинаковые тза'абские костюмы в черную и красную полоску, длинные узкие носы их тза'абских туфель были украшены крошечными тза'абскими серебряными колокольчиками. Но какой бы грубой ни была эта демонстрация, слова “тза'абский” никто не упоминал.

Арриго вернулся к себе в комнату поздно, в голове у него все еще звенели назойливые колокольчики. Он сразу же позвал к себе Дионисо.

— Рисуй свою икону, — приказал он. — Как хочешь, так и рисуй. Сам достань его волосы и волосы княгини заодно. Можешь втыкать в них булавки, чтобы добыть кровь! Я хочу, чтобы ты принялся за это дело немедленно, иллюстратор.

Дионисо поклонился нетерпеливому наследнику. На следующее утро Рафейо “заблудился” около ванной комнаты князя. В тот же день Северин подарил флакон духов (изготовленных сестрой Кабрала, Лейлой) горничной княгини, с которой он все время пребывания здесь не без умысла флиртовал. Вечером в комнате Дионисо Рафейо извлек бутылочку княжеской мочи, а Северин — штук двадцать длинных волосков из расчески княгини.

На пятнадцатый, и последний, день своего визита, на протяжении которого хозяева излучали доброжелательность, а слова “тза'абский” и “торговля” ни разу не произносились в одной фразе, — Арриго распрощался со своими кузенами и подарил им сразу две иконы.

На первой из них была изображена Розилан — изысканное великолепие мягких красок и тонкая работа кистью — в образе улыбающейся Пресвятой Матери в первые дни Ее беременности, окруженной девятью детьми. Разумеется, у детей не было ничего общего с девятью безобразными отпрысками делла Марей, это было бы ересью, не говоря уже об эстетической стороне вопроса.

Пресвятая Мать сидела на зеленой весенней траве в венке из голубых розмаринов, вокруг Нее был залитый солнцем фруктовый сад, на заднем плане — сосны. На коленях Она держала корзину со сливами, символ плодородия. Ее улыбка была обращена к маленькому мальчику, держащему в руке еще одну сливу в знак того, что будущее Дитя будет мальчиком.

Икона для Фелиссо выглядела по-другому. Юный Сын был изображен в виде учителя в простых темных одеждах, сидящего за столом в келье, озаренной светом свечи. Голова Его склонилась над книгой, но взгляд направлен прямо в глаза смотрящему. Выражение лица явно говорило: “Вы здесь лишь потому, что я на вас гляжу” — жутковатый прием искусства Грихальва. На столе стояли две белые вазы, наполненные цветами, и лежало спелое красное яблоко. Окно за Его спиной было увито плющом, за окном простиралась залитая лунным светом тополиная аллея, сквозь которую просвечивала песчаная пустыня. Уже за один этот контраст между золотым мерцанием свечи и серебристым лунным светом картину следовало считать шедевром. Но у иконы был еще и второй, скрытый смысл, который Дионисо охотно разъяснил князю, едва не проглотившему свои зубы от восхищенного вдоха.