Мой университет: Для всех – он наш, а для каждого – свой - Константин Левыкин

Этот спор, в отличие от дискуссий по чисто теоретическим проблемам языкознания, лингвистики, философским проблемам общественного сознания, был актуален не только с точки зрения методологических проблем экономической науки, но и с точки зрения задач всей практической политики советского государства в руководстве социалистическим народным хозяйством. Поэтому И. В. Сталин принял в нем участие не только как основоположник теории социалистического строительства, но и как руководитель государства, как практический политик, отвечающий за выбор пути экономического развития страны.

Спор вокруг проблем экономического развития страны и экономической политики правительства стал в то время предметом внимания не только экономистов, но и широкой общественности, особенно в связи с предполагаемым переходом социализма на новый, коммунистический этап развития. И в связи с этим мне вспоминается одно из открытых партийных собраний на нашем историческом факультете. В качестве докладчика по этому актуальному вопросу был приглашен профессор географического факультета, специалист по экономической географии СССР Саушкин, известный не только в МГУ интересный публичный лектор по актуальным проблемам экономической политики СССР. К сожалению, я не помню имени и отчества этого профессора, но зато отчетливо помню его выступающим с кафедры нашей Ленинской аудитории, в которой проходило собрание. Он выглядел типичным профессором в костюме-тройке, застегнутом на все пуговицы, невысокого роста, с бородкой клинышком, с очень звонким, но не резким голосом и очень убедительно излагающим свое понимание проблем объявленной темы доклада. Всесторонне изложив и обосновав теоретическую сторону вопроса об исторической неизбежности перерастания социализма в коммунизм на основе и при условии высокого развития производительных сил и совершенствования социалистических производственных отношений, обрисовав практические достижения социалистического строительства в СССР в условиях послевоенного развития, он, наконец, перешел к вопросу о том, как и когда этот исторически неизбежный переход произойдет. И вдруг в самом конце доклада профессор сразил нас необыкновенной простотой ответа на вопрос, каким будет первый день, точнее – первое утро, когда настанет то, что представлялось всем нам в известной со школьной поры формуле «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Не знаю, шутил ли он или действительно так представлял себе этот исторический момент: «Однажды утром, – говорил он, доверительно обращаясь к нам, – я пошлю своего сына в булочную за хлебом, что на первом этаже нашего дома. Сын скоро вернется со свежим батоном и растеряно скажет мне: „Папа, знаешь, но продавец почему-то не взял у меня денег”. Скажет и положит на стол, – продолжал докладчик, – невостребованный рубль с копейками».

Очень нам всем тогда понравился и наш лектор-профессор, и оригинальная наивная простота нарисованной картинки неизбежно-исторического перехода в новую жизнь всеобщего достатка и равенства.

Но совсем не так просто представлялась в действительно научном прогнозе перспектива развития социализма: в замечаниях И. В. Сталина на проект учебника «Политэкономия социализма» и в ответах на вопросы ученых экономистов, участников развернутой дискуссии. Они прозвучали тогда для всех членов партии и специалистов-обществоведов как новые откровения в теоретическом осмыслении итогов социалистического строительства в нашей стране. А по прошествии времени, возвращаясь к ним, я прихожу к выводу о том, что, как генсек, теоретик и практический руководитель нашего государства, И. В. Сталин предостерег в первую очередь ученых-экономистов от упрощенного понимания «неизбежности исторического перехода к новой, высшей стадии развития советского общества и от недооценки объективных закономерностей экономической системы социализма». Для того чтобы уберечь ученых от поспешных определений сроков этого перехода, от знакомой уже неоднократно в нашей истории «левизны коммунизма», он обратил их внимание на необходимость вскрытия новых закономерностей развития нового строя и их изучения как объективно независимых от воли и сознания людей, партий, руководителей. Именно в связи с этим как главный недостаток учебника политэкономии социализма он отметил тот факт, что в нем отсутствует определение основного закона социализма, и предложил собственное его определение – как удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей трудящихся на основе постоянного развития производительных сил, совершенствования производственных отношений, повышения уровня руководства народным хозяйством и общественной жизнью народа. Воспроизводя сейчас эту сталинскую формулу, я еще раз убеждаюсь, что ее автор не претендовал на теоретическое откровение в марксизме, а наоборот, исходил из его теоретического наследия в применении к новым реальным условиям жизни нашего советского общества, решившего первую основную задачу построения политического и экономического фундамента социализма. Подобно тому как В. И. Ленин в свое время остерегал руководителей партии от поспешных попыток искусственно «вводить социализм» и советовал прежде всего сосредоточить свое внимание на задачах контроля за производством и распределением, на задачах повышения производительности труда, И. В. Сталин предупреждал ученых-экономистов не спешить с волюнтаристской отменой еще не исчерпавших себя до конца экономических законов не только первой, низшей стадии социализма, но и некоторых категорий и понятий досоциалистических социально-экономических отношений. Он подтвердил правоту ученых, отстаивавших наличие в системе социализма реальных элементов мелкотоварного производства, а следовательно, и интересов мелкотоварного производителя, сохранившегося в большей степени в сельском хозяйстве в сочетании общественного и личного производства. И. В. Сталин поддержал своими замечаниями тех ученых, которые утверждали, что в новой советской экономике «закон стоимости» не исчерпал себя, что он еще может и должен, при правильном его использовании, обслуживать социалистическое производство. В этом смысле особенно для руководителей-практиков были важны рекомендации по применению в организации производства принципов и методов хозяйственного расчета, по совершенствованию товарно-денежных отношений.

Чего же здесь было нового, кроме предостережения от вульгаризации известных положений научного социализма, от поспешных волюнтаристских новаций в теории и необоснованных, не вытекающих из реальных социально-экономических условий практических действий руководителей?

Эти предупреждения были очень своевременны. Они содержали в себе и резкие оценки состояния идеологической работы партии и состояния дела в общественных наук, обращали внимание партийных организаций на необходимость повышения ответственности в организации политической и идеологической работы в коллективах научных учреждений, направленной на обеспечение условий творческого развития актуальной исследовательской проблематики и внедрение достижений науки в практику социалистического строительства. Они резко критиковали отставание партийных организаций от своевременной постановки политических задач в области просветительной и идеологической работы среди широких масс трудящихся, особенно среди молодежи, в деле повышения уровня ее общественного сознания, советского патриотизма, преданности советской Родине и идеям революционной солидарности.

Да! Публичные выступления И. В. Сталина в послевоенные сороковые и начале пятидесятых годов, конечно, звучали политическим наказом партии и государству о повышении их ответственности за судьбу реально воплощенного в жизнь народа советского социализма в условиях сложного послевоенного мира. С особым пафосом высокой ответственности этот политический наказ прозвучал в его речи на XIX съезде Коммунистической партии Советского Союза. К сожалению, этот наказ получил искаженную интерпретацию в агитационно-пропагандистских материалах и установке партийно-государственного аппарата в пятидесятые и шестидесятые годы хрущевского управления страной. Эта искаженная интерпретация в неудачной практике руководства страной в тот и последующий период застоя дала повод для развертывания со стороны так называемых диссидентствующих и инакомыслящих элементов в среде советской интеллигенции жестокой критики сначала неудач и ошибок руководства как якобы возникших на почве отступления партии от ленинского понимания идей коммунизма, а потом переросшей в открытую борьбу против коммунизма.

Но все это было потом. А в послевоенные победные сороковые все мы, особенно те, кто прошел огонь войны, жили неистребимой, несомненной верой в наше светлое будущее. Пафос сталинских наказов еще больше убедил нас в этой вере и понимании необходимости дальнейшей борьбы за это светлое будущее. Казалось, что до него осталось «еще немного, еще чуть-чуть». В первые послевоенные годы под руководством партии развернулись новые фронты борьбы: «за восстановление и развитие разрушенных фашистами городов и сел», «за достижение довоенного уровня производства в промышленности и сельском хозяйстве», «за преобразование природы», «за подъем производительности труда», «за технический прогресс», «за разоблачение агрессивного характера мирового империализма», «за развитие химической, металлургической, угольной и т. д. и т. п. промышленности», «за разоблачение фальсификаторов истории», «за разоблачение безродного космополитизма», «за развитие советской культуры, искусства и науки». В те радостные и оптимистические послевоенные годы мы находились в мобилизационной готовности. Партия звала нас на фронты борьбы за полную победу коммунизма.