Мой университет: Для всех – он наш, а для каждого – свой - Константин Левыкин

Я любил бывать в гостях у Гурычей. Все они любили играть в футбол. Двое из них, главные Гурычи, Лева Филатов и Боб Наумович, входили в состав «сборной СССР» нашего курса. Первый играл в ней роль «правового инсайта», а второй – вратаря. Однажды, попав на глаза тренеру университетской сборной Виктору Павловичу Листикову, он сразу же был определен в первую команду, отыграв «сухим вратарем» в 1951 году финал первенства команд московских вузов. Гурычи были интеллектуалами, могли поспорить и о литературе, и о театре, но более всего любили читать вслух сочинения Ильфа и Петрова о похождении Остапа Бендера. Чаще всего чтецом выступал Наумович. В дни безденежья и скудости коллективного стола он, лежа на тощей койке, читал воздетую над головой книгу своим ровным проникновенным голосом. Многие страницы, особенно с назиданиями Остапа, обращенными к потомкам, Боб читал с закрытыми глазами, ибо знал книгу почти наизусть. В праздничные дни получения стипендии вся восьмиместная комната собиралась за столом вокруг огромного чайника. Распарившись от чайку и пельменей, а иногда и от других напитков, под руководством Левы Филатова, как режиссера, они разыгрывали сцены из быта запорожской вольницы по мотивам произведений Н. В. Гоголя и Ильи Репина. Каждому отводилась роль характерных персонажей, конечно раздетых по пояс. Как и на известной картине, они весело куражились друг перед другом при взаимном одобрении и неподдельном интересе любопытных соседей и соседок.

География нашей великой державы в одну шестую часть мировой суши была также широко представлена в других комнатах четвертого этажа общежития, где были расселены парни и девушки исторического факультета. Каждая комната в шесть-восемь коек повторяла общую картину населения стромынского студенческого поселения. Но еще одна из них, девичья, населилась и организовалась так же, как и комната Гурычей. В этой комнате девушки делали самый вкусный винегрет. Его ели и в будни, и, особенно, в праздники. Готовили помногу. Номер комнаты вспомнить не могу, но вспоминаются радушие и гостеприимство, которые в этой комнате оказывались гостям. Среди них иногда бывал и я. Но самыми желанными здесь были их соседи Гурычи. Девчата всегда, готовя винегрет, рассчитывали и на их аппетит. В этой комнате все были равны. Но бесспорным лидером и авторитетом здесь была Света Сергиенко. Девушка она была очень симпатичная, энергичная и волевая, на год-два постарше своих подруг, к тому времени – уже член ВКП(б). Мне она казалась очень похожей на знаменитую советскую гимнастку Ларису Латынину, которая, кстати, была землячкой Светы – обе были из украинского города Николаева.

Вторым лидером в памятной комнате была Нина Сологубова (в замужестве Сидорова). В ней, пожалуй, строгости к подругам было побольше, чем у Светы. Но эта строгость не отпугивала, не вызывала раздражения, а, скорее всего, была полезна. Нина удерживала подруг от опрометчивых решений и как бы заменяла им родителей. Она приехала в Москву из Баку, но обратно туда не вернулась, выйдя замуж за Веньку Сидорова со старшего нас на год курса.

«Рядовой состав» комнатного коллектива вспоминаю начиная с Майи Лесововой, девушки с виду тихой и скромной.

Она хорошо училась, была активной комсомолкой. В Москву Майя приехала из Костромы, где отец ее был областным прокурором. Обитатели комнаты Гурычей звали ее Машенькой. Наверное, это имя, по их мнению, более соответствовало ее характеру. Две девушки представляли столицу Башкирии – Уфу. Одну звали Мирой Ибрагимовой, другую – Лялей Вагаповой. У первой отец занимал высокую должность председателя Президиума Верховного Совета Республики, но каких-либо преимуществ на экзаменах и перед коечными соседями это ей не давало. Зато от щедрот высокопоставленного отца подругам Миры кое-что перепадало, когда она получала посылки из дома. Все продукты по заведенному правилу немедленно поступали на общий стол. Помню, как однажды девушки угощали меня сгущенным молоком из огромной жестяной банки, килограмма в три весом. К ней имели доступ все, кто жил в комнате. Учеба Мире давалась с большими трудностями, и болела она почему-то чаще, чем ее подруги. Ее неудачи подруги серьезно переживали и помогали как могли преодолевать их. В общественных делах в общежитии, в академической группе, в комсомольской инициативе, тем не менее, она была активна и очень ответственна. Своего суженого и личное счастье свое на всю жизнь она встретила в дружном стромынском общежитии, в комнате у Виктора Болтушкина.

У второй башкирской девушки Ляли Вагаповой родители тоже были из руководящей уфимской среды. Но ранг их был пониже, чем у землячки, это можно было заметить по ее более скромному характеру. Если в манерах Миры при всей ее общительности нет-нет да обнаруживалась какая-то, я бы сказал, государственная озабоченность, ответственность за высокое положение родителя, то Ляля выглядела проще, свободнее, веселее и даже беззаботнее. В учебе ей было заметно легче, чем землячке, никаких претензий на научную или общественную карьеру она не обнаруживала. Зато по окончании университета по возвращении в Уфу ей открылись более успешные научные перспективы. В конце концов Ляля Вагапова удостоилась научных степеней, став руководителем Института истории Башкирии. Никто из ее сокурсников-земляков, в общем-то успешно завершив учебу в Московском университете, на такую руководящую высоту не поднялся. Я, однажды услышав об этом Лялином успехе, так и не сумел представить ее в образе руководящей научной дамы. В моих воспоминаниях она продолжает жить простой, доброй, жизнерадостной и симпатичной кокетливо-лукавой девушкой.

Самой красивой, и не только в масштабах этой восьмикоечной комнаты, была грузинка Нона Пицхелаури. Вспоминая сейчас ее, высокую, стройную, красивую и веселую девушку, я никак не могу ответить себе на вопрос, почему эта грузинская красавица не влюбила никого из нас – свободных женихов курса? Красивых девушек, впрочем, на нашем курсе было много, так что глаза у нас разбегались. Мы и не заметили, когда их стали уводить от нас незнакомые парни.

Вместе с нашими советскими девушками в той комнате жили и две иностранки. Написал слово «иностранки» и как-то засомневался в правильности определения гражданского статуса этих двух сироток. Одна из них была сербка Майя Исакова-Порович, а другая – испанка Мария Дела Росса. Мария оказалась в СССР в 1936 году вместе со всеми эвакуированными детьми пылающей гражданской войной республиканской Испании. Отец ее сражался против фашистских мятежников генерала Франко. Я помню, как в тот год у нас встречали этих детей. Слава их отцов, первых, кто вступил в неравный открытый бой с фашизмом, их героизм вызывали наше восхищение и создавали особую атмосферу внимания к детям героев. Их встречала вся страна, о них заботился весь наш народ. Они жили в специальных интернатах санаторного типа, их одевали в специально сшитую для них одежду. Мы, советские пионеры, встречаясь с ними на торжественных собраниях, приветствовали их с самыми искренними чувствами дружбы и пожеланиями. Одна из таких памятных мне встреч произошла в Москве в июне 1936 года на московском стадионе «Динамо» в праздничный день школьников Москвы по случаю окончания учебного года и начала летних каникул. Испанские девочки и мальчики в белых рубашках, в синих юбках и штанишках, с пионерскими галстуками, в республиканских испанках сидели на всех трибунах, рядом с нами, пели свои песни. А мы с великой завистью смотрели на них, будто бы они сами вместе со своими отцами, старшими братьями и сестрами сражались с врагами своей революционной родины. В те же дни в Москве гостили испанские футболисты из Бильбао, страны басков. Нам уже знакомы были их имена. До сих пор помню некоторые из них: Луиса Регейро, Горостиса и вратаря Бласко. Они играли с нашими московскими командами. Мы, конечно, болели за наших, но это не мешало нам восхищаться неведомым нам до того искусством испанской игры. Играли «Спартак» и «Локомотив». А судил их игру тренер испанской команды Педро Вальяно.

Наверное, в тот день среди испанских детей Мария Дела Росса не присутствовала. Ей тогда едва ли было пять лет. Прожить в нашей стране ей предстояло много лет. Она училась в советской школе. Большинство ее подруг и товарищей, успешно закончив школу, поступали в вузы. Многие, приобретя рабочие профессии, работали на заводах и фабриках, в колхозах и совхозах. Испанские дети пережили вместе с нами трудные военные годы. Трудно и голодно было всем. Но им, сиротствующим и живущим на скромные пособия Красного Креста, было значительно труднее. Тем не менее никто из них не был брошен на произвол судьбы. Не обделил испанцев своим вниманием и заботой Московский университет. В 40—50-е годы их можно было встретить в аудиториях и на кафедрах всех факультетов. Среди них оказалась и наша Мария Дела Росса. Начиная с третьего курса, я учился с ней в одной академической группе, специализируясь по одной кафедре – истории КПСС. Этот выбор она сделала, как и все мы, добровольно, в соответствии с личным интересом к истории Коммунистической партии Советского Союза. Пережив вместе с нашей страной и советским народом все трудности военного лихолетья, в пору своего сиротского детства Мария сделала свой жизненный выбор сознательно, по убеждению, с твердым намерением не только изучить, но и понять опыт КПСС в руководстве революционными преобразованиями в нашей стране и стать в будущем пропагандистом этого опыта и внести свой личный вклад в общее дело борьбы за коммунистические идеалы.