Мой университет: Для всех – он наш, а для каждого – свой - Константин Левыкин

Валя Соколова поступила, как посоветовал ей ее отец. Она объявила своим товарищам, что голосовала против кандидатуры Н. П. Красавченко, и объяснила, что у нее есть причины не доверять ему. Всем стало ясно, что счетная комиссия совершила подлог, нарушила Устав ВЛКСМ, Инструкцию ЦК ВЛКСМ о порядке выборов в руководящие комсомольские органы. Возникшая ситуация стала предметом бурного обсуждения и разбирательства в коллективе курса. Председатель счетной комиссии на том собрании Володя Волков был исключен из комсомола. Свой поступок он объяснил своей неопытностью и неспособностью принять свое собственное принципиальное решение. Эта нерешительность привела его к другому порочному шагу. Он нарушил тайну голосования, пытаясь посоветоваться с присутствовавшими на собрании курса секретарем факультетского бюро ВЛКСМ студентом третьего курса и членом ВКП(б) Володей Тропиным. А тот, в свою очередь, «проконсультировался» по телефону с секретарем вузовского комитета Николаем Шишкиным. Так между ними сложилось мнение о некоем неудобстве перед вышестоящими органами комсомольского и партийного руководства, могущим повлечь обвинение в преднамеренной дискредитации «известного и заслуженного комсомольского лидера». Посоветовавшись между собой, старшие товарищи рекомендовали Володе Волкову изъять злополучный бюллетень с Валиным голосом «против» из подсчета результатов голосования, надеясь на то, что он возник случайно, непреднамеренно, по ошибке или неопытности. Наверное, все они были уверены, что никто не отреагирует на это изъятие открытым протестом. Но все получилось иначе. Очень редкий в практике общественной жизни того времени факт намеренной фальсификации вызвал решительный протест не имеющей никакого опыта политического поведения рядовой комсомолки. В итоге нарушители комсомольского устава поплатились строгими взысканиями. К этому, между прочим, комсомольцев исторического факультета и всего Московского университета призвал и сам Николай Прокофьевич Красавченко. Со строгими выговорами были освобождены от руководящих должностей секретарь вузовского комитета Николай Сергеевич Шишкин и секретарь факультетского бюро ВЛКСМ Владимир Тропин.

Персональные дела, как и сам факт случившегося ЧП, на нашем курсе стал предметом рассмотрения на бюро МК и МГК ВЛКСМ и на секретариате ЦК ВЛКСМ. Вот какую политическую встряску получил комсомол в результате поступка нашей сокурсницы. На курсе было проведено переизбрание состава бюро как не обеспечивавшего правильное руководство организацией, и, таким образом, всем ее членам был дан наглядный урок честного и принципиального отношения к уставным правам и обязанностям члена ВЛКСМ, к нормам гражданственности. Это событие не прошло бесследно. Мне кажется, что в последующие годы наш курс заметно отличался от других учебных потоков тем, что в нем с тех пор укоренилось и окрепло дружное неприятие лжи и ханжества, тем более подхалимства. Показной авангардизм не находил у нас никакой поддержки. Мы не демонстрировали неестественную солидарность. А просто старались жить дружно, уважая друг друга, помогая друг другу, терпеливо относясь к неудачам и ошибкам друг друга и, конечно, не скрывая своего несогласия с тем, что мешало нашему дружному общежитию.

Ну а что касается Николая Красавченко, нам не казалось тогда, в дни ЧП на нашем курсе, что происшедшее как-то поколеблет его авторитет и отразится на его дальнейшей карьере. Он ведь немедленно отреагировал тогда на случившееся, дав ему принципиальную оценку. Он не предпринял тогда попытки дезавуировать факт нарушения Устава, напротив, решительно осудил его и принял меры к защите комсомольской демократии. И все же этот факт имел последствия и для него. В тот же год XIV съезда ВЛКСМ решением бюро МК и МГК ВКП(б) он был исключен из партии за грубые нарушения в руководстве московской областной и московской городской комсомольской организацией.

В чем они выражались, нам, рядовым комсомольцам, знать не было дано. Одновременно с принятым партией решением Центральный Комитет ВЛКСМ освободил его от всех занимаемых постов в комсомоле.

Судьбе было угодно распорядиться жизнью этого незаурядного руководителя и совсем неоднозначного человека так, что он должен был начать ее снова на нашем историческом факультете в качестве аспиранта на кафедре истории СССР под руководством профессора Петра Андреевича Зайончковского, знакомого ему еще по учебе в ИФЛИ. В этом качестве мне довелось познакомиться с ним, услышать и узнать от него самого много интересного и о его жизни, и о руководителях партии и страны, лица которых мне были знакомы лишь по портретам, газетным отчетам, кадрам кинохроники и по учебникам. Много терпения и усилий пришлось приложить ему, чтобы вновь вернуться в строй единомышленников и соратников по партии. Он защитил кандидатскую диссертацию по истории революционного движения в России и стал преподавателем на нашем факультете. Много лет он был бессменным членом и даже председателем профкома факультета. Мне пришлось участвовать в обсуждении его заявления с просьбой вновь принять его в члены КПСС. В конце концов Николай Прокофьевич вернулся в строй руководителей. Сначала его направили в далекую Караганду в качестве ректора тамошнего пединститута. Потом с хорошей рекомендацией опытного организатора его перевели в родную ему Калмыкию в том же качестве ректора пединститута в Элисте, который он реорганизовал в короткий срок и добился перевода в статус Калмыцкого государственного университета. Вскоре он был избран в депутаты Верховного Совета Автономной Республики Калмыкии. Наконец, он возвратился в Москву и стал ректором Государственного Историко-архивного института и членом Коллегии Главного Архивного управления СССР. Таким оказался пик его новой карьеры после ЧП на нашем курсе. Это обеспечило ему все полагающиеся привилегии – кремлевскую больницу в Кунцеве, кремлевское снабжение, бесплатные путевки в дорогие санатории, присутствие на представительных собраниях, конференциях, государственных торжествах и много других мелких радостей, недоступных простым людям. Оставив эти посты, он, наконец, в почтенном возрасте вышел на пенсию. Неоднозначным был этот незаурядный человек и в поведении своем, и во взглядах на жизнь, сумев однажды подняться до самого высокого положения в карьере общественно-государственного деятеля и потеряв его. В силу своего организаторского таланта он смог снова добиться утраченного и государственных привилегий. Я много лет знал Николая Прокофьевича, был с ним в приятельских отношениях. Случалось, что он помогал мне в решении некоторых жизненных проблем, а я сочувствовал ему и оказывал поддержку его инициативам на факультете, голосовал за его возвращение в ряды КПСС. Однако, признавая некоторые его достоинства как организатора, я бы сам «в разведку с ним не пошел», зная о бесславном выходе из окружения под Вязьмой без партбилета и оставленного им отряда. Не знаю, какой мог быть у него тогда другой выход из создавшего положения. Нашего брата за подобное направляли в трибунал и штрафные роты. Думается, что главным недостатком Прокофьича – я так и звал его в нашем общении – было то, что во главе его поступков и поведения стоял карьерный интерес. Он вел его по жизни и был причиной и его взлетов, и его падений. Как далеко все это ушло в прошлое.

Когда в сорок первом я уходил на войну, то был еще подростком. И весь мой подростковый гардероб, сохранившийся ко времени демобилизации, стал мне не впору. Новый гардероб справить мне было не под силу. Отец мой, глава нашего дома и кормилец семьи, в 1948 году вышел на пенсию. Старшие братья уже имели свои семьи и свои заботы. Передо мной сразу стал вопрос – на какие средства рассчитывать, чтобы иметь возможность учиться на дневном отделении. И дело было не только в гардеробе. У меня были сапоги – хромовые, офицерские. Были у меня шерстяные темно-синие брюки-бриджи и, тоже шерстяная, гимнастерка с кожаным офицерским ремнем. Военная одежда в то время еще не вышла из моды, ее еще долго донашивали и бывшие солдаты, и бывшие офицеры. Она доставалась в наследство еще и детям. Шинель я с себя снял сразу, она мне не понадобилась. Отец отдал мне свое почти новое кожаное пальто-реглан. В нем я и явился в университет. Из-за этого кто-то из девушек сразу придумал мне кличку – Полководец. Я не возражал, правда, удержалась она недолго. Стал я на курсе просто Костей Левыкиным, обычным парнем, но военную форму под кожаным пальто носил еще долго, до первого костюма, купленного на родительские деньги. Братья обещали мне посильную материальную поддержку, и на большом семейном совете решено было мне учиться на дневном отделении. Мой студенческий бюджет состоял из стипендии в 250 рублей в месяц. Родители обещали мне пропитание, а братья – периодические ассигнования на прочие расходы. Как мне потом удалось узнать, основная часть моих однокурсников была на одинаковом со мной уровне материального обеспечения, и я оказался в среде равных по социальному положению молодых людей. Были, конечно, на нашем курсе более благополучные в социальном и материальном положении студенты. Среди своих сокурсников-москвичей я познакомился с сыновьями и дочерьми крупных военачальников, государственных и партийных ответственных работников, известных писателей, художников. У Иры Москаленко отец был маршалом СССР, у Левы Новикова генералом, командующим танковой армией. Героем-командармом танкистом был и отец Эли Гетман, командующим округом ПВО – отец Зины Шафрановой, а мамой Рениты Шамшиной была Нина Васильевна Попова – секретарь ВЦСПС. На нашем курсе училась Валя Твардовская, известный в будущем специалист по истории общественного движения в России. Отец Дины Кузнецовой был ответственным работником парткомиссии ЦК ВКП(б). Эна Фарберова была дочерью известного ученого – военного юриста, а Рузана Картушова – падчерицей начальника погранвойск СССР генерала Стаханова. Отец Германа Галкина был начальником Главного управления милиции СССР. Дочерьми ответработников ЦК ВКП(б) были Нина Петухова и Лида Подугольникова. А у Нины Михайловой отец был директором завода «Калибр», Мира Ибрагимова была дочерью председателя Верховного Совета Башкирской АССР. Отец Клары Ефановой был известным инженером-металлургом. На нашем курсе училась дочь Пасионарии – Амайя Ибарури. А у Томаса Колесниченко папой был Анатолий Семенович, челюскинец, крупный корабельный инженер, контр-адмирал, заместитель министра морского флота СССР. Только через много лет знакомства с ним мне стало известно, что Томасу он был не отцом, а отчимом. У Игоря Гончарова отец был известным ученым-педагогом. Добавлю еще, что в 1950 году, в год моего перехода на дневное отделение, на пятом выпускном курсе нашего факультета училась Светлана Иосифовна Сталина. Память не сохранила у меня других имен высокопоставленных и уважаемых отцов моих однокурсников. Уверен, что я не исчерпал всего их списка. Но удостоверяю, что слово «элита» по отношению к ним у нас никогда не употреблялось.