Мой университет: Для всех – он наш, а для каждого – свой - Константин Левыкин

Академик Сергей Данилович Сказкин начал читать нам общий курс лекций по истории Средневековья в начале зимнего семестра второго года обучения. В те годы обязательное посещение студентами всех видов академических занятий было необсуждаемым правилом и основой учебного процесса. Однако студенты всегда остаются студентами. И мы имели в себе смелость не скрывать своих симпатий: лекции одних преподавателей не вызывали у нас интереса, другим же преподавателям мы отдавали предпочтение почти стопроцентным посещением их лекций. На лекциях Сергея Даниловича огромную Ленинскую аудиторию заполнял весь 300-головый состав студентов нашего потока. Он читал свои лекции свободно, без всяких конспектов, заготовленных цитат или текстов. Читал о средневековой Европе, о сложных процессах становления государств на основе этнической, а затем и национальной общности европейских народов, на основе экономических и социальных процессов развития и борьбы за внутренние и внешнеполитические приоритеты в разделе территорий, определении границ и сфер влияния, о духовной жизни средневекового общества, о средневековом западноевропейском крестьянстве, европейских войнах и, как мы сейчас говорим, об особенностях менталитета складывающихся европейских наций. Обо всем этом он говорил легко, свободно, будто бы сам присутствовал в той жизни. Сергей Данилович настолько интересно излагал исторические проблемы, что мы все, слушая его, увлекались, забывая про необходимость вести конспекты. Помню, я иногда спохватывался и начинал было что-то записывать, но быстро убеждался, что не только не успею за его стремительно развивающейся мыслью, но просто потеряю возможность услышать и понять эту мысль. Конспектирование отвлекало от совместных с лектором размышлений. Как и все мои однокурсники, даже самые добросовестные протоколисты, не сговариваясь, приходили к убеждению, что лучше один раз понятливо услышать историческую концепцию настоящего ученого, живого и доступного академика.

Внешне Сергей Данилович был очень симпатичным человеком, истинно русским мужиком и одновременно очень интеллигентным и благородным мужчиной. В наши студенческие годы он уже был в солидном возрасте. Рождения-то он был то ли восьмидесятых, то ли от силы девяностых годов XIX века. Не берусь стать его биографом и, возможно, в каких-то воспоминаниях окажусь не совсем точным, прибавив из симпатии к нему то, чего и не было. Но в таком возрасте он не мог не вызывать зависти своих ровесников ладным своим, стройным, подтянутым и опрятным видом. Происхождением он, оказывается, был из казаков, из той части этого сословия, которая имела дворянские привилегии. Говорю об этом, потому что недавно узнал, что в детские и юношеские годы он учился в кадетском корпусе и носил казачье воинское звание есаул. Там и была в нем заложена военная выправка. Если бы удалось облачить его в генеральский мундир, то он быстро бы вошел в образ русского генерала. Однако воинская служба его не увлекла. Учебу он продолжил в Германии. Помню, как однажды он сделал отступление от темы и вспомнил о своем общении с немецкими коллегами-студентами, о студенческой юности: он начал рассказывать об особенностях поведения прусского интеллигента, способного по своей образованности не только свободно философски размышлять, но и громко публично рассуждать в какой-нибудь немецкой пивной о свободе духа, о своем праве постижения истины и даже о праве на недозволенные властью поступки. Помню, как весело, с юмором Сергей Данилович представил нашему воображению живую, будто бы им пережитую сцену студенческого пивного буйства и публичной демонстрации непокорности власти. Рассказывая об этом биографическом эпизоде, он упоминал то ли Гейдельбергский, то ли Дрезденский университет, в котором ему довелось слушать лекции по немецкой средневековой истории. Живо помню финал изображенной им сцены: на шум горячих студенческих речей и стук пивных кружек в пивной появилась внушительная фигура усатого представителя власти в мундире полицейского унтер-офицера с дубинкой. «Свободные духом и мыслью» студенты-протестанты мгновенно превратились в безоговорочно дисциплинированных обывателей. Непокорными, однако, оставались русские студенты и среди них, наверное, и сам Сергей Данилович. Они и устроили немецкому стражу порядка бурную демонстрацию протеста, не скупясь на звучные русские выражения, за что были препровождены в полицейский участок.

Недавно на музейном стенде исторического факультета, посвященном 109-й годовщине со дня рождения академика Сергея Даниловича Сказкина, я обратил внимание на фотографию, неожиданно обнаружившую очень интересную деталь, по крайней мере для меня, в характере и образе этого высококультурного и гармонично образованного человека. Фотограф-любитель снял его сидящим за фортепиано. На этой фотографии удивило не то, что он музицировал, и не то, что перед ним на пюпитре лежали ноты. Удивили меня его руки, как-то легко лежащие на клавишах, будто бы они не ударяли, а ласково и нежно заставляли звучать струны любимой мелодией Петра Ильича Чайковского. И совсем не банально воспринималась подпись под фотографией: «Наедине с Чайковским». Умиротворенное, элегическое выражение лица Сергея Даниловича, не академика, а просто человека, прожившего долгую и непростую жизнь, точно передает его настроение, навеянное музыкой великого русского композитора.

После Сергея Даниловича общий курс по истории Средних веков продолжила читать доктор исторических наук профессор Нина Александровна Сидорова. Она тоже была известным историком и в нашей стране, и среди зарубежных медиевистов, специалистом по средневековой Франции XIII–XIV веков, автором научных трудов по проблемам сословной монархии и городской средневековой культуры.

И лектором, и экзаменатором, и человеком она была строгим. Не помню, чтобы она когда-нибудь позволила себе какое-либо эмоциональное отступление от строгой и логичной последовательности излагаемых событий и также четко и строго сформулированных на их основе оценок, обобщений и выводов. Несмотря на некоторую официальность и суховатость ее лекций, слушать ее было интересно. Вряд ли кто-нибудь из нас позволял себе заниматься на ее лекциях чем-то посторонним. Своим строгим взглядом она видела всю аудиторию, которая слушала ее внимательно и дружно конспектировала. К этому нас понуждала, однако, не строгость опытного лектора, а представляемая ею возможность вести конспект и четкие определения ведущей исторической проблемы, рациональная чистота терминологического языка и размеренная, спокойная, неторопливая ритмичность лекции, которая читалась не по написанному тексту, а как бы по согласованному со слушателями плану. Что говорить? Конечно, при всем при том мы были наслышаны о принципиальной, немелочной строгости Нины Александровны как экзаменатора.

Жизнь и научная и педагогическая деятельность Нины Александровны очень рано оборвалась. Оказалось, что она долго страдала жестоким недугом. Может быть, оттого мы и редко видели на ее лице улыбку. Видимо, болезнь торопила ее завершить собственный научный труд и передать то, что уже невозможно было выполнить, своим ученикам. К ним она была не только строга, но и добра, и участлива, и щедра.

Завершающую часть общего курса истории западноевропейского Средневековья нам читала Евгения Владимировна Гутнова. Нашему потоку выпало сдавать ей трудный экзамен по очень объемному (по количеству стран и по разнообразию исторических судеб народов, их населяющих) историческому периоду. В течение многих лет с той студенческой поры мне довелось быть близко знакомым с Евгенией Владимировной, как об этом писалось в автобиографиях и характеристиках, по совместной учебно-воспитательной работе на историческом факультете. А в ту далекую пору Евгения Владимировна только-только получила диплом доцента, но уже обретала среди своих коллег признание и уважение как обстоятельный исследователь истории средневековой Англии. Была она тогда молодой и очень симпатичной женщиной. И лекции ее были интересны. А экзаменатором она оказалась совсем не опасным и не страшным. Я помню, что мне достался билет, в котором первый вопрос был о средневековом городе, а второй – о восстании итальянских шерстобоев. С шерстобоями у меня оказалось как-то не совсем гладко, но характеристику средневекового города мне удалось изложить обстоятельно, с пониманием общих закономерностей формирования и эволюции его феодально-сословной структуры и политической организации в системе феодального государства, во взаимоотношении с феодальной деревней и сельским хозяйством на стадии возникновения предпосылок кризиса этих отношений. Она поставила тогда мне «пятерку», простив изъяны в ответе на второй вопрос. Я был рад полученной оценке, но с экзамена ушел, ощущая себя должником, получившим незаслуженное снисхождение. Через несколько лет, уже став преподавателем, как-то в разговоре с Евгенией Владимировной я напомнил ей об этой нашей встрече на экзамене и о своем чувстве неловкости за незаслуженную пятерку. Она, улыбнувшись, отвечала, что очень хорошо помнит этот случай и мой сбой с шерстобоями, но не считает, что тогда завысила мою оценку.