Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

— В Киеве и Львове бандеровцы уже собирают свои батальоны. «Азов», «Донбасс»… — Сергей выговаривал эти названия с нескрываемым презрением. — Если они сюда набросятся, мы станем ополченцами. Не для нападения, а для защиты. Чтобы защитить свою землю, а там, глядишь, — он многозначительно хмыкнул, — и Большая Россия проснется, поможет. Не бросит своих.

— Про батальоны знаю. — Сдавленно, сквозь стиснутые зубы, произнес Андрей, снова и снова прокручивая в голове свой последний разговор с Николаем, его слова, его уверенность в своей правоте.

— Бросай свой бизнес, Андрей, компьютеры эти свои, и иди к нам. Ты ведь не чокнутый, нормальный, адекватный человек. Не как твой братец. — Черникин бросил эту фразу не как оскорбление, а как констатацию печального факта.

Предложение повисло в морозном, густеющем воздухе. Прямое, честное, без прикрас и страшное в своей неизбежности. Оно перечеркивало все, что Андрей строил годами — его дело, его планы, его хрупкое представление о спокойной жизни.

— Я подумаю, а за дельное предложение спасибо. — Наконец, с огромным усилием, выдавил Андрей, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Когда вернусь в Донецк и разберусь с делами.

Он резко развернулся и, не оглядываясь на товарищей детства, не глядя на Сергея, быстрыми шагами пошел обратно к машине. Его лицо было мрачным, каменным и абсолютно закрытым. Он сел за руль, грузно опустился на сиденье, наклонился и поцеловал Катю в холодную щеку. Он чувствовал, как жена вздрогнула не только от колючего ветра, пробивающегося в салон, но и от нервного напряжения, почти страха.

— Все хорошо? — Почти шепотом, спросила она, вглядываясь в его застывшее лицо.

— Все! — Андрей коротко, одним словом, отрезал, чтобы не слышать дрожи в собственном голосе, и резко повернул ключ зажигания. Двигатель завелся с натужным рычанием.

Ford Focus вновь тронулся в путь, быстро набирая скорость на пустынном, уходящем в темноту шоссе. Верить в неизбежное, в приближающуюся, как лавина, войну, все еще не хотелось. Каждая клеточка тела, каждое нервное окончание сопротивлялось этой чудовищной мысли. Поведение старшего брата, полное слепой ненависти и фанатичной непримиримости не отпускало. Суровые, решительные, почти отчаянные лица земляков на школьном дворе не оставляли места для иллюзий и сладких самообманов. Они не рисовали иной, светлой перспективы будущего. Они указывали лишь на один путь — тревожный, сумеречный, пропитанный гневом и горем путь, уводящий прочь от того мира, в котором когда-то, казалось, навсегда, жила их большая и дружная семья.

* * *

Следующие недели слились для Миколы в одно сплошное, напряженное полотно, вытканное из лютого графика, пропитанное запахом пота, металла и хвои. Его жизнь раскололась надвое. Была прежняя, призрачная жизнь в родном городке, где он наскоро появлялся поздно вечером, чтобы переодеться, урывками поспать и снова исчезнуть на рассвете. Появилась новая, настоящая жизнь — там, в глубине Святошинского лесного массива на окраине Киева, в бывшем пионерском лагере, превращенном в суровый тренировочный центр.

Каждое его позднее возвращение домой было тяжелым испытанием для Оксаны. Она слышала скрип тормозов его нового, чужого и слишком дорогого внедорожника, затем тяжелые, усталые шаги в прихожей. Он входил, и с ним в дом врывался странный, чужеродный запах — едкой смеси костра, пороха, мужского пота и чего-то еще, холодного и металлического, что заставляло ее содрогаться. Он почти не разговаривал, отмахивался от ее робких вопросов односложными «устал» или «дела».

Его лицо за недели стало жестче, обветренным, взгляд — пристальным и отрешенным, будто он постоянно был где-то далеко, проверяя периметр или высматривая невидимого врага в лесной чаще. Оксана молча ставила перед ним разогретую еду и украдкой наблюдала, как он ест с той же сосредоточенной жадностью, с какой его бойцы разбирали и собирали автомат. Между ними выросла стена, и с каждым днем она становилась все выше и прочнее.

А тем временем в Святошинском лесу кипела работа. Лагерь, носивший неофициальное название «Волчье логово», жил по-своему, железному распорядку. Подъем затемно, до рассвета — изматывающий кросс по холмистой, поросшей соснами и елями местности. Воздух был свежим и пьянящим, но его свежесть перебивалась запахом солярки от генераторов и едким дымком с ближайшего стрельбища.

Микола, как губка, впитывал новые знания. Его прошлый опыт механика-водителя оказался бесценным. Пока другие с трудом осваивали азы вождения отслуживших свой срок советских БТР и БРДМ, он чувствовал себя в кабине если не как дома, то как опытный владелец на новом рабочем месте. Инструктора, бывшие военные, смотрели на него с уважением. Но были и другие дисциплины.

Стрельбище стало для него вторым домом. Он часами оттачивал навыки стрельбы из АК-74, учился обращаться с пистолетом «Форт», гранатометами РПГ. Его мозг, привыкший к схемам двигателей, теперь вынужден был запоминать тактико-технические характеристики, таблицы стрельбы для старых гаубиц Д-30, которые стояли на замаскированной позиции на окраине лагеря. Он учился управлять огнем, читать карты, организовывать оборону и, что самое сложное, — командовать.

Люди, кого ему передали под начало, были пестрым сборищем. Пятьдесят человек — ядро его будущего батальона. Среди них были и бывшие военные, скучавшие по делу и адреналину, и молодые, идейные парни, горящие желанием «защищать Украину», и откровенные маргиналы, привлеченные деньгами и возможностью легально подержать в руках оружие. С последними Микола был беспощаден, вспоминая слова Богдана о праве на отбраковку. Он лично отчислил троих за пьянство и одного за садистское издевательство над бездомной собакой на территории лагеря.

— Нам не нужны ублюдки. — Сказал он тогда на построении, глядя в глаза своим бойцам. — Нам нужны солдаты. Сильные, дисциплинированные и знающие, за что они дерутся. Тот, кто издевается над слабым, трус. А трусы нам не нужны».

Его авторитет, подкрепленный суровой справедливостью и явным, растущим мастерством, медленно, но верно креп. Бойцы, сначала смотревшие на «какого-то автомеханика» с недоверием, начали слушаться беспрекословно.

Один из таких вечеров, после изнурительных учений, Микола провел в своем кабинете — бывшей комнате вожатого, с выцветшими от времени обоями с пионерской символикой, поверх которых были наспех приклеены тактические схемы и карты. В дверь постучали. Вошел Богдан. Он был в своей обычной, безупречной гражданской одежде — темные джинсы, дорогая куртка. Он выглядел как успешный бизнесмен, заглянувший на стройплощадку.

— Как прогресс, Микола? — Спросил он, удобно устраиваясь на стуле напротив.

— Движемся! — Отозвался Микола, откладывая план занятий. — С техникой у большинства проблемы. Слишком много «зеленых», но костяк есть. Человек двадцать — уже более-менее. Остальные… в процессе.

— Времени мало. — Напомнил Богдан. — Ситуация в Крыму накаляется. Москва ведет себя все наглее. Наши источники говорят, что они готовят какую-то масштабную провокацию.