Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

— Прекратите немедленно! — Оксана, побледнев, схватила мужа за рукав, пытаясь усадить, тихо шипя ему что-то на ухо.

Резко, словно гром среди ясного неба, поднялся Иван Петрович. Его старческое, испещренное морщинами лицо, обычно спокойное, побагровело. Он был невысокого роста, тщедушным на вид, но в его позе, в его внезапно вспыхнувшем взгляде была такая древняя, праведная сила, что все разом замолчали, застыв.

— Пока я жив, никаких нацистских лозунгов! — Просипел Иван Петрович с такой силой ударяя костяшками пальцев по столу, что задребезжала посуда. — Пока я в своем доме дышу, никаких бандеровских речей здесь не будет! Ты понял меня, Николай? Никаких! Мои отец и деды, и твои деды, эту землю с русскими поднимали! Вместе! Русские всегда, в лихую годину, помогали украинцам, мы вставали единой стеной! А эти… твои так называемые герои… — он с презрением ткнул пальцем в сторону куртки с нашивками, — они с гитлеровцами, фашистами, против своих же воевали! Презренные выродки! Как ты можешь славить этих мерзавцев в моем доме! Когда-то в этом доме ты родился и произнёс своё первое слово мама на русском языке.

Микола сжал кулаки так, что его костяшки побелели. Глаза его горели холодным, нечеловеческим огнем. Он с трудом, с видимым усилием сдержался, грузно опустившись на стул. Он не мог ударить отца, но унижение, гнев и жгучее чувство собственной правоты терзали его изнутри.

И тут, словно по злой, провокационной насмешке судьбы, по телевизору, работавшему все это время приглушенным фоном, показали сюжет о стычках в Киеве. На экране мелькнули молодые люди в балаклавах, с дубинками и красно-черными флагами, с которыми он себя отождествлял.

Для Миколы этого было достаточно. Это был знак. Он снова вскочил, на этот раз с такой силой, что отшвырнул свой стул, и тот с грохотом упал на пол. Он выпрямился во весь свой мощный рост и, глядя в лицо отцу и брату, запел хриплым, срывающимся, но громким голосом: «Ще не вмерла Украйни и слава, и воля…»

Он пел гимн Украины. Пел на украинском, хотя прекрасно знал, что в этом доме, в этой части страны, все всегда говорили по-русски, и для всех это было естественно. Это была уже не патриотическая демонстрация. Это была декларация войны. Войны в стенах его родного дома.

— Прекрати этот цирк, я сказал! Сядь! Ты оскорбляешь отца и мать! — Андрей вскочил следом, лицо его перекосилось от негодования.

— Цирк? — Микола оборвал пение на полуслове, его голос звенел от ненависти. — Это вы — цирк! Вы, предатели! Вы, пятая колонна Москвы в своем же доме! Вы готовы продать Украину, нашу землю, за дешевый газ и убогую иллюзию какого-то «братства»!

— Какая Украина?! — закричал Андрей, теряя самообладание. — Это наш общий дом! И мы, русские и украинцы, всегда здесь жили вместе! Мы — один народ! А вы, вы хотите все разорвать, все перессорить, посеять ненависть там, где ее никогда не было! Это и есть самый настоящий нацизм!

— Русские? — Микола истерически, беззвучно засмеялся. — Ты знаешь, что твои «русские братья» в Донецке, в Луганске, уже готовятся? Готовятся оторвать кусок нашей земли? А ты, своим бизнесом, своими налогами, ты им помогаешь! Ты финансируешь врага! И ты, отец! — Он перевел взгляд на Ивана Петровича, — Ты своим молчаливым одобрением поддерживаешь его! Вы оба — предатели!

— В народе просыпается русское самосознание, а в мести с этим враги забрасывают на нашу землю чёрные имена нацизма. — Отец тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. — Я не могу понять, как ты дал заманить себя в бандеровские сети. Скоро, очень скоро мы вновь будем жить в единой стране, России. Пройдёт время, Николай, ты будешь обвинять себя, просить прощения, что встал под знамена врага.

— Всё. Ясно. Все понятно. Я не могу здесь находиться. — Микола окинул взглядом бледные, испуганные лица женщин и гневные, напряженные — мужчин. — Я не могу дышать этим воздухом трусости и предательства. Оксана! Юля! Собираем вещи. Мы уезжаем. Немедленно.

— Коля, нет! Умоляю тебя, опомнись! — Зарыдала Мария Степановна, протягивая к нему руки. — Это твой дом! Твоя семья!

Старший сын был неумолим и глух к мольбам. Он схватил свою куртку с нашивками, с силой дернул ее со стула, и, не глядя ни на кого, твердыми, решительными шагами направился к выходу. За ним, беззвучно плача, потянулась Оксана. И следом — сияющая от пережитого «экшена» Юлька, продолжавшая снимать на телефон финал семейной драмы, бесценный материал для ее блога.

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел, положивший конец чему-то большему, чем просто вечеру. Идиллическое семейное застолье, на которое возлагалось столько надежд, закончилось, так и не успев начаться. В доме, пропахшем пирогами и горем, остались лишь горечь, разбитая посуда опрокинутой стопкой, пятно на скатерти и глубокая, зияющая трещина, навсегда разделившая семью на «до» и «после». Трещина, которая очень скоро, под грохот настоящих выстрелов, должна была превратиться в кровавую, непреодолимую пропасть.

Атмосфера в родительском доме, еще недавно наполненная уютным теплом печки и сладковатым ароматом только что испеченного яблочного пирога, теперь висела тяжелым, гнетущим покрывалом, которое, казалось, физически давило на плечи и не давало дышать полной грудью. Всего полчаса назад здесь царили радостные возгласы, смех и предвкушение долгожданной семейной встречи — первого за последние полтора года полноценного сбора, на который с таким трудом удалось уговорить всех.

Теперь же в гостиной, пахнущей растерянностью и несбывшимися надеждами, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов и сдавленными всхлипами. Словно невидимый, но от этого не менее страшный снаряд разорвался прямо в центре комнаты, не оставив после себя ничего, кроме острых, режущих осколков былой теплоты и взаимопонимания.

Эти осколки впивались в сердца всех собравшихся, раня и причиняя почти физическую боль. Юля, с громким, вызывающим хлопком отодвинув свой стул, который с противным скрежетом оставил царапину на свежевымытом полу, не прощаясь, рванула за отцом. Ее уход был стремительным и безоговорочным, похожим на побег с поля боя, где она не желала признавать даже малейшей возможности перемирия. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с полки в прихожей упала и разбилась старая фарфоровая статуэтка — подарок бабушки на свадьбу родителей.

Оксана, сжимая в дрожащих пальцах смятый, уже влажный от слез платок, с глазами, полными стыда и отчаяния, беспомощно прошептала, обращаясь скорее к пустоте, чем к конкретному человеку: «Простите… вы уж… простите его, пожалуйста…» Она, не в силах больше выносить тягостного молчания и взглядов, полных упрека и боли, поспешно, почти бегом,