Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

Петербургом, мы снимали усадьбу Набоковых в Рождествено. Белый дом на зеленом холме, где прошло детство писателя, поражал. Он виделся ему и в Германии, и во Франции, и в Америке:

Но зато, о Россия, сквозь слезы,

сквозь траву двух несмежных могил,

сквозь дрожащие пятна березы,

сквозь все то, чем я смолоду жил,

дорогими, слепыми глазами

не смотри на меня, пожалей,

не ищи в этой угольной яме,

не нащупывай жизни моей![23]

В той же эмиграции Набоков говорил в интервью французскому телевидению, которое каким-то чудом удалось нам раздобыть: «Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Презираю россиянина-зубра, ненавидящего коммунистов потому лишь, что они украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине – лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству».

Лицо у Набокова – гордое, надменное, речь плавная, слегка грассирующая. В этом же интервью Набоков читал стихотворение Тютчева «Silentium!» медленно, по-старинному растягивая слова:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, —

Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь —

Взрывая, возмутишь ключи,

Питайся ими – и молчи…

Мне кажется, в этом стихотворении – весь Набоков.

Интересно, что, покинув революционную Россию, он никогда не имел собственного дома нигде – ни в Европе, ни в Америке. Берлин так же был несчастливым городом для Набокова: там был убит его отец. Это случилось в марте 1922 года в здании Законодательного собрания во время выступления Павла Милюкова, главы кадетской партии. Неожиданно в Милюкова стали стрелять. Отец Набокова закрыл его своим телом. Сын как будто предчувствовал гибель отца. В нашем фильме цитировалась запись из его дневника: «Да, мое сердце знало, что это конец… Отчего-то мне припомнился весь этот день, когда мы ехали в поезде, я написал на затуманенном стекле вагона слово “счастье”, и от буквы потекла вниз светлая дорожка… Да, мое счастье утекло».

Утекло как счастье Набокова, так и его безоблачное детство. «Начались тяжелые годы скитаний, – рассказывал Золотусский на одной из улиц Берлина. – У Набокова не было своего дома. Он скитался по съемным квартирам.

Но здесь, в Берлине, он состоялся как писатель. Первым его русским сочинением был роман “Машенька”, который от начала до конца переполняли воспоминания о России. Потом Набоков написал “Защиту Лужина”, “Приглашение на казнь”, сборник рассказов».

Оператор с режиссером бродили по вечерним улицам с камерой, старались передать атмосферу Берлина – грустного, сумрачного, дождливого, как настроение самого Набокова в те далекие трудные годы.

«Моя бедная юность, моя жалкая юность! – писал Набоков в одном из рассказов. – Вижу, как сейчас, свою страшную комнатку, которую я снимал за 25 марок в месяц. Я был так несчастен там, так неприлично и роскошно несчастен, что стены ее до сих пор пропитаны бедою и бредом»[24].

В нашем фильме набоковский Берлин предстал таким. О дальнейших съемках рассказывать не стану. О Набокове, его жизни, знаменитом романе «Лолита» написано много книг и исследований. Замечу только, что у Игоря Золотусского, автора нашего фильма, был свой, отличный от других, взгляд на личность и творчество этого неординарного писателя и человека. Можно спорить, можно соглашаться.

Мне запомнилась фотография молодого Набокова, снятого, видимо, здесь, в Берлине, с автографом внизу снимка. Набоков тогда подписывал сочинения загадочным именем «Сирин».

Это я, Владимир Сирин,

В шляпе, в шелковом кашне.

Жизнь прекрасна, мир обширен,

Отчего ж так грустно мне?[25]

«Отчего ж так грустно мне?» Согласитесь, каждый может применить эти строки к себе и в XIX веке, и в XX, и в XXI.

12. Швейцария Солженицына

Еще один сувенир из рабочей поездки в моей коллекции – колокольчик из Швейцарии, который обычно называют «коровьим». В Швейцарии такие колокольчики разных размеров вешали на шею коровам, чтобы те не потерялись в лугах. Этот колокольчик я купила в память о съемках в Цюрихе. Проект «Прощай, двадцатый век» продолжался, как говорится, в том же составе исполнителей.

В Швейцарии снимался эпизод для фильма, который назывался «Колесо судьбы». Александр Солженицын. Автор Игорь Золотусский особенно тщательно и трепетно относился к этой работе, ведь он был лауреатом премии Солженицына, чем по праву гордился. Был написан сценарий, но, как известно, литературный сценарий претерпевает большие изменения при воплощении на экране. Тем более Игорь Петрович всегда отходил от написанного текста, он прекрасно импровизировал, и главное – он умел думать в кадре.

Уже были проведены съемки в Переделкино, под Москвой, где жил Солженицын на даче Корнея Чуковского. Снимали мы и в Рязани, во дворе домика на улице Урицкого, где Солженицын жил до славы, писал рассказы «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор».

В Швейцарию, Цюрих, Солженицын попал после изгнания из Советского Союза. С кинокамерой мы подъехали к живописному домику на улице Штапфертрассе под номером 45. Когда-то там жил бургомистр, который и сдал полдома русскому писателю-изгнаннику. В этот дом к Солженицыну частенько захаживал пастор Шмеман, который оставил ценные свидетельства о его личности и характере. Золотусский в фильме цитировал записи его дневников: «Александр Исаевич – явный русский интеллигент. Несомненное осознание своей миссии, чудный смех и улыбка», – таково было первое впечатление от общения с Солженицыным.

Из Цюриха мы перебрались в небольшой городок Штерненберг. Название города переводится с немецкого как «звездная гора». «Пожалуй, пребывание в этом городке было звездным часом и для Солженицына, – рассказывал Игорь Золотусский. – Здесь он писал главу романа “Красное колесо”, которая называлась “Ленин в Цюрихе”. В свободные часы писатель прогуливался по тихим улочкам городка вместе с пастором Шмеманом, который стал его другом».

Золотусский цитировал записи из дневников пастора, которые оказались весьма неожиданными. Фильм мы снимали в 2012 году. Все, что писалось, снималось тогда о Солженицыне, как правило, было комплементарным. И вдруг Золотусский приводил слова Шмемана – пусть и уважительные, но критические. Думаю, он таким хитрым образом высказывал и свое собственное мнение.

Речь шла о личности Ленина и характере Солженицына. Золотусский говорил, что, по мнению Шмемана, Солженицын чувствовал натуру Ленина изнутри. В сущности, он описывал не Ленина, он писал самого себя, потому так и удался этот образ сочинителю. Игорь Петрович опять зачитывал фразы из дневника пастора: «Ярость Ленина и ярость Солженицына. Страшно… Все изменить, не оставить камня на камне – это была историческая задача Ленина. И