Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

class="p1">«Вучетич – культовая фигура, – говорил уже в Москве художник-реставратор Савва Ямщиков. – Он целиком принадлежал тому времени: он был и сталинистом, и хрущевистом, и брежневистом, и в то же время – личностью, несмотря ни на что».

Удивил нас и музей Вучетича, вернее, музей-усадьба скульптора, что на Тимирязевской улице. Когда открываешь калитку, попадаешь словно в заколдованное царство. Сквозь ветви деревьев на тебя смотрят каменные изваяния: огромный Ленин в лесах, скорбное лицо танкиста с закрытыми глазами, склоненная над ребенком мать, солдат с пробитым сердцем. А в доме с белыми колоннами встречала нас маленькая, подвижная женщина – Вера Владимировна Вучетич, вдова скульптора. По профессии – искусствовед, она служила директором и хранителем музея. В то время ей было почти 90 лет. В большом зале или гостиной на первом этаже нас снова окружили фигуры, силуэты, лица, вылепленные из белого камня. «Этот дом наполнен образами людей, которые тут бывали, некоторые были друзьями Вучетича, – говорила Вера Владимировна. – Каждая скульптура – какой-то сюжет, кусочек жизни. Для меня они живые. Я живу вместе с ними».

Вера Владимировна много рассказывала о муже: добровольцем ушел на войну, воевал на Волховском фронте, был ранен. Естественно, война стала основной темой его творчества. В 1944 году он и вылепил солдата-освободителя с девочкой на руках. Якобы именно эта работа так понравилась самому Сталину, что он даже предложил вложить в руки солдата меч, которым воин разрубает фашистскую свастику.

Потом была труднейшая работа над мемориалом героям Сталинградской битвы, она длилась восемь лет. «Много было и эмоциональных переживаний, – вспоминала Вера Владимировна. – Сердце не выдержало. Случилась клиническая смерть. Его лечил доктор Вотчал, тот самый, который изобрел знаменитые капли Вотчала. Причем, как он его лечил? Он просто разговаривал с ним часами. И вылечил. А когда умер Вотчал, Евгений Викторович сказал: “Ну вот, лечить теперь меня больше некому”».

Помолчав немного, вдова скульптора посетовала: «Создали образ Вучетича – благополучного богатого человека. На самом деле, в его творчестве символически переданы этапы нашей жизни. Жизни советской».

Сын скульптора Виктор, по профессии писатель, сказал, что Вучетич – в переводе с югославского означает «волк». Волк – одинок по большому счету, художник-отец и был одиноким волком.

Савва Ямщиков, напротив, со свойственным ему артистизмом рассказал смешной эпизод. «Вучетич помогал людям. В 1970 году готовились чествовать столетие господина Ленина, освобождали подвалы и чердаки, и многие художники устраивали из них мастерские. Конечно, мне тоже захотелось мастерскую. А кто я? У меня ни званий, ни наград. Как мне дадут? Подвал я присмотрел на Пречистенке. Кто-то мне сказал: “Ты же Вучетича знаешь, сходи к нему”. Я пришел в Академию художеств, президентом которой являлся Вучетич. Стояло лето, в кабинете он находился один.

– А, Рублев! Привет, привет, – встретил он меня.

– Мне бы мастерскую в подвале получить… – сказал я.

– Какие проблемы? – ответил он и достал телефон-вертушку.

– Вы кому хотите звонить? – спросил я.

– Персику, – кратко ответил он.

Первому секретарю Ленинскому. Я пытался объяснить, что звонил, но его на месте не было.

– Это для тебя нет, – хитро парировал Вучетич.

Он снял трубку и, дергаясь (он заикался), начал говорить:

– Это звонит народный художник СССР, лауреат Ленинской премии, вице-президент Академии наук, Герой Социалистического… тьфу, ополченец Ленинского района”… – Вучетич в войну был ополченцем именно Ленинского района. – Значит, слушай… Ты, конечно, в искусстве ничего не понимаешь. У меня сидит Репин.

– Евгений Викторович, я реставратор – перебил я.

– Ой, сколько гениальных людей! – продолжал Вучетич. – Репин вчера был, а сейчас Бенуа у меня сидит. Ему подвал нужен, какой-то подвал замусоленный, не дворец. Сделаешь? Иначе ты меня знаешь. Гречко – мой друг, танки завтра пойдут на твой райком».

Так закончил историю Ямщиков.

Эта была чуть ли не последняя съемка Саввы Васильевича. Через полгода его не стало. Удивительная личность, он необыкновенно притягивал к себе людей, заполнял собой, кажется, все пространство. Огромный, яростный, абсолютно бесстрашный. Он был другом писателя и критика Игоря Петровича Золотусского, еще одного человека, с которым мне посчастливилось работать на телеканале «Культура».

Опять я утыкаюсь взглядом в фотографию Рейхстага в Берлине. Игорь Золотусский был автором фильма о Владимире Набокове в телевизионном проекте «Прощай, двадцатый век». На этот раз я числилась редактором, но во многом была и соавтором Золотусского. От Межирова – к Коненкову, от Вучетича – к Набокову. Вот такая широкая палитра была возможной на канале «Культура».

Один из эпизодов фильма мы и снимали в Берлине, неподалеку от здания Рейхстага.

Опять это безликое «мы». Конечно, у нас была дружная, сплоченная команда. Режиссер – Александр Шувиков с вечной манерой спрашивать при получении сценария: «Про что фильм будем делать?» То есть какую идею, какой скрытый смысл хотим мы поведать, открыть зрителю, рассказывая о том или ином персонаже. Оператором нашего фильма был Женя Тимохин – всеобщий любимец, высокий профессионал, интеллигентный, отзывчивый человек. Кроме того, звукорежиссер – Саша Кундрюцков, обладающий удивительно тонким слухом, и наш директор – весельчак, балагур Никита Буров, умеющий наладить контакт с любым человеком и учреждением.

С Игорем Золотусским работать было непросто: характер сложный, изменчивый, к тому же и возраст солидный, больше восьмидесяти лет, но все относились к нему с должным вниманием и уважением. Без него, его имени и авторитета не было бы наших интереснейших проектов.

И вот – Берлин, фильм о писателе Владимире Набокове. Первая съемка в центре города у здания Рейхстага. «Я никогда не видел Набокова, – начал рассказ Игорь Золотусский, – но судьба распорядилась так, что мы оказались с ним в один год в одной стране и в одном городе. Когда горел Рейхстаг 27 февраля 1933 года, наша машина, где ехали мой отец, мама и я, направлялась с вокзала в одну из гостиниц Берлина. Машину остановили штурмовики и потребовали документы. Мой отец – советский разведчик, но у него был американский паспорт, и нас отпустили.

Набоков в то время жил в Берлине. Возможно, он был где-то поблизости и видел, как горел Рейхстаг. Может быть, эта нечаянная встреча каким-то образом повлияла на то, что Набоков стал мне близок и интересен».

Рассказчик и герой. Сейчас мне думается, к каким совершенно разным мирам они принадлежали, эти два человека. Игорь Золотусский – сын репрессированного в 1937 разведчика, детдомовец, испытавший все тяготы военного времени, советский Гамлет и Дон Кихот одновременно.

Набоков – аристократ, эстет, любитель шахматных задач и бабочек, ловец слов. В то же время есть схожие мотивы в судьбах этих людей – счастливое беззаботное детство, которое оборвалось самым трагическим образом. Своего рода «потерянный рай». Не случайно эпиграфом к фильму мы поставили стихотворные строки Игоря Золотусского: «Там остались наши тени, на песке и на воде. Наши бденья, откровенья, благодарности судьбе».

Уже в России, под