Барон фон дер Зайцев 2 (СИ) - Шопперт Андрей Готлибович

Иоганн и сам уже хотел кого за стражниками на площадь послать, видел тройку с алебардами на Домской площади, как тут ворота распахнула та самая огромная девка, да, что б её, прицепилось слово, монахиня и между ней и створкой протиснулась расхристанная Мария. Не мачеха — датчанка.

Она чего-то голосить сразу начала, но девка-монашка ухватила её огромной подходящей Андрейке или братцу Гришке ручищей и попыталась её назад затащить. И это у неё практически получилось. И без сомнения получилось бы, не стой рядом тот самый Андрейка. Будь на его месте кто другой, да хоть тот же Гришка и датчанку бы уволокли за ворота, никто в здравом уме из католиков, а Григорий, как и отец Иоганна, католик, не поднимет руку на монашку. Но Андрейка — это пацан ещё. И это раз. А ещё он православный, и никакого почтения к католическим монахам и монашкам не испытывал. Совсем не толерантный, дикий, русский в тылу врага.

Новик как держал меч навершием в сторону ворот, так этим навершием и саданул огромную девку-монашку в плечо, откуда росла рука загребущая. И примерно с той же силой, что до этого по запертым воротам. Щепка от девки… от монашки не отлетела. Это она отлетела и впечаталась во вторую, закрытую, створку ворот. Загребущая ручонка разжалась, и датская Мария, которая рвалась к тачанке, к своим, полетела на грязную улицу, которую никто пока и не собирался мостить и подметать.

Событие тридцатое

— Бежим отсюда! Бежим быстрее! — датчанка вскочила и, даже не отряхнув грязь с сюрко и упленда, бросилась к Андрейки, ища защиты у новика, закованного в броню. Упленд — это такой плащ из фландрского сукна на меху.

Бежать на самом деле стоило. Так как здоровущая монашка не погибла от столкновения с воротами. Она тряхнула головой и завопила. Голос был под стать габаритам девки. Паровозный гудок густо покраснеет, услышав, от стыда покраснеет, как можно ЭТО с его писком сравнивать.

Андрейка одной рукой забросил датчанку на коня и сам, гремя железом, взгромоздился без посторонней помощи в седло. Тачанку лихо развернули и понеслись к Домской площади. Святой отец с круглыми глазами всё норовил оглянуться, но позади мчались четыре всадника и увидеть, что там творится не было никакой возможности. Потому преподобный бросил оглядываться и принялся креститься, матерью божью на помощь призывая. А вскоре кривая улица совсем изогнулась у выхода на Домскую площадь и ворота женского монастыря скрылись за поворотом. А там и площадь с её многолюдьем. Пробившись сквозь толпу, тачанка остановилась в десяти метрах от центрального входа в собор.

Новик спустил Марию на землю и к ней сразу, и преподобный Мартин бросился, и Иоганн. Правда, последний в попоне, прикрывающей пушку, запутался и сначала в осадок выпал, тоже растянувшись на грязной земле. Это для симметрии им же сейчас с архиепископом Риги встречаться, ну и непонятно тому будет, чего это тётка в грязи вся, а пацан барончик чистенький, хоть и мокрый немного, так как дождик не то, чтобы шёл с самого утра, но моросил.

— Что произошло дочь моя и где фрайфрау Мария! — преподобный Мартин первый вопросы озвучил, ну, лаконичней бы у Иоганна не получился, потому размащам грязь по сюрко он тоже ухи на датчанку навёл.

— Марию заставляют подстричься в монахини! Святой отец, помогите ей!

— Зачем? Как заставляют? — ничего не понимал в этом Иван Фёдорович. Далёк был от религии. — Стоп! Это как в «Гардемаринах», что ли? — Как там ту девицу звали, что Харатьяна окрутила? Софья? Её тоже хотели в монастырь забрать и в монашки подстричь, чтобы она земли и крестьян монастырю отписала.

— Гардемаринах? Где это? — оборотился к Иоганну пастор.

— Её заставляют подстричься в монахини и передать монастырю земли баронства и все три дорфа, — освободила датчанка Иоганна от объяснения, где эти Гардемарины.

— Но как такое возможно аббатиса Елизавета очень почтенная женщина и не будет никого силой заставлять принять постриг, тем более это не делается сразу, сначала нужно…

— Ваша Елизавета била сама фрайфрау по лицу палкой. И заставляла бить Марию эту здоровую рыжую монашку. Я же рядом была, только связанная и всё видела и слышала, — захлёбываясь и переходя то на плачь, то на вой, рассказывала датская Мария.

— Но этого не может быть?!! — поднял руки к небу преподобный.

— Вот! — датчанка суну под нос святому отцу руки.

— Ни фига себе! — присвистнул Иоганн. Руки были на запястьях сине-красные со следами рубцов от скрученной верёвки.

— Нужно немедленно вернуться и я потребую от аббитисы объяснения…

— Стойте! — Иоганн ткнул пальцем в ворота собора, — У нас сейчас должна начаться аудиенция у архиепископа.

— Но фрайфрау? А ты хочешь пожаловаться архиепископу? — начал крутить головой преподобный Мартин переводя взгляд от двери на Марию.

— Нет, святой отец. Это может на месяцы затянуться, опять же рука руку моет. Мы сейчас пойдём к архиепископу и получим третьего опекуна…

— Но фрайфрау Мария?!!

— Вот она. Его Высокопреосвященство точно знает вас и точно запомнил меня, а ещё он запомнил Юргена с его синяками. А вот мачеху? Она стояла в сторонке вместе с вот этой Марией. Обе с покрытой платом головами, обе в почти одинаковых платьях. Одна правда выше на голову, но может он посчитал как раз высокой баронессу.

— Иоганн нельзя обманывать его Высокопреосвященство! — воскликнул фальцетом преподобный, народ вокруг заозирался.

— Тише святой отец. Никто обманывать не будет. Мы просто промолчим. Есть с нами женщина. Пусть считает, что это фрайфрау Мария. Она в прошлый раз в сторонке простояла и ни одного слова не произнесла, так же и сейчас простоит в стороне. Никто женщинам слова не давал и не будет давать. Женщины вообще не люди!

— Иоганн, в тебя опять вселился бес! Ну, хорошо. И что нам это даст? — Махнул в сердцах рукой преподобный Мартин, как бы смиряясь с предложением обуянного бесом.

— Будет решения архиепископа об опекунстве и пострижение Марии ничего не даст. Она не в праве распоряжаться будет баронством.

— А аббатиса пойдёт к архиепископу и скажет, что не могла Мария присутствовать в соборе, так как была в монастыре.

— Зачем? Опекун назначен. И архиепископ не станет отбирать у меня баронство. У меня при себе есть аргумент. Царь за меня слово скажет.

— Какой ещё царь?

— Кинг Лев.

Глава 11

Событие тридцать первое

Иоганн сунул тюфянчею Самсону большой свёрток, что вынес, прижимая к себе, из монастыря, и зашагал вслед за шмыгающей носом датчанкой и выпускающим пар из ушей от злости преподобным. Не, это не гипербола — это правда. На улице холодрыга, близко к нулю где-то, а от злости и стыда давление у святого отца поднялось, дыхание участилось, и температура тоже повысилась. Испарина выступила на висках. И она парила, а ещё выдыхал преподобный часто и головой при этом вертел. Так что от головы шёл пар. И если сзади идти, то создавалось ощущение, что то из одного, то из другого уха пар валит. Клубами прямо.

В свёртке книга. Она на греческом. Птолемей накарябал. Его знаменитый «Альмаге́ст» (лат. Almagest) или «Великое построение». Книга куплена самим братом Сильвестром, но отдана на хранение им в библиотеку монастыря Святой Екатерины. Или с концом передана, тут Иоганн не понял объяснения, но вроде бы монахи не имеют собственности. Ну и, уезжая на целый месяц, художник попросил святого отца Мартина изъять книгу у библиотекаря, мол, перечитывать буду в вашей глуши. Сходили они вдвоём с Иоганном к библиотекарю монастыря. Библиотека небольшая, и её хозяин заодно и элемозинарием (раздатчик милостыни) подрабатывает. Услышав незнакомое слово, парень потом у отца Мартина поинтересовался, мол чего за перец такой? Оказалось, вон чего. В заботы элемозинария входит обеспечивать едой неимущих. Делается это следующим образом: элемозинарий собирает остатки трапезы монахов и отдаёт бедным. Также существует во всех монастырях обычай: если монах умирает, то в течение тридцати дней после смерти его порцию еды и вина отдают нуждающимся. Объедают, блин, покойника. А он там в раю голодает. Нельзя же две порции получать одновременно, и там, и тут. Определяйся уж, или тут нектар с амброзией, либо там кашу подгорелую.