Калипсо (ЛП) - Хантер Эван (Ивэн)

Тедди покачала головой. «Дорогая, она так сказала. Помнишь, ты рассказывала историю о детях… о том, как Эйприл упала в озеро на том пикнике? И Марк прыгнул в воду, чтобы спасти её, когда глубина воды была всего два фута? Помнишь, ты рассказывала…?»

«Тедди кивнула.»

«А потом ты пошла в дамскую комнату, ты помнишь?»

Она снова кивнула.

«Как только ты ушла, Августа сказала мне, какая ты потрясающая.»

Тедди поднял на него глаза.

«Именно так она и сказала. Она сказала: „Господи, Тедди потрясающая, я бы хотела рассказывать такие истории, как она.“» Слёзы снова начали литься.

«Дорогая, почему ты ей не нравишься?»

Она смотрела ему прямо в глаза. Её руки начали двигаться.

«Потому что я глухонемая», — сказала она.

«Ты самая замечательная женщина на свете», — сказал он и поцеловал её, и снова прижал к себе. А потом он смахнул слезы с её лица и глаз и снова сказал ей, как сильно он её любит, сказал то, что сказал ей в тот день много-много лет назад, когда в двенадцатый раз попросил её выйти за него замуж и окончательно убедил её, что она намного больше, чем любая другая женщина, хотя до этого момента она считала себя кем-то меньшей. Теперь он снова сказал ей: «Господи, я люблю тебя, Тедди, я люблю тебя до смерти», — а потом они занялись любовью, как в молодости, когда были намного моложе.

Он знал, что она на острове, он слышал, как катер причалил к причалу больше часа назад, но она до сих пор не пришла к нему, и он задумался, не сделал ли он что-то такое, что могло бы ей не понравиться. Она покинула остров вскоре после того, как покормила его в пятницу вечером, и с тех пор его не кормили. Часы на стене — новое приобретение, которое ему пришлось выпрашивать, — показывали 9:15.

Сегодня он не завтракал и не обедал, и теперь он гадал, не собирается ли она забыть и об ужине. Иногда он проклинал часы. Без часов он испытывал почти блаженное чувство дезориентации. Минуты перетекали в часы, которые становились днями, а затем неделями и месяцами. И годами. Он взглянул на часы, когда услышал вчера вечером звук стартера — 8:30 вечера, что означало, что она будет на материке к 9:00, именно столько времени занимает поездка, полчаса. Если учесть, что до города оставалось около двух часов, то в Айзоле она окажется чуть раньше 11:00.

Он гадал, куда она ходит по городу, интересовался её жизнью за пределами этой комнаты и острова. Он видел её в городе всего один раз, в ночь их знакомства, и было это семь лет назад — она разрешила ему вести календарь, прежде чем позволила взять часы. Он пытался считать дни, но в комнате не было окон, и он никогда не знал, когда солнце встаёт или садится. В первый год он ошибся в подсчёте на целый месяц. Он думал, что наступила Пасха. По его расчётам, которые он вёл, пытаясь засечь время без часов, отмечая дни в календаре наугад, он думал, что уже наступила Пасха. Она рассмеялась и сказала ему, что сегодня только двенадцатое февраля, он пробыл здесь всего пять месяцев, неужели она так быстро ему надоела?

Комната — так он называл свою клетку — была, пожалуй, пятнадцать футов в ширину и двадцать в длину, и он оббежал её сразу же, когда она заперла его здесь. Тогда он пробыл на острове всего неделю и сказал ей, что хочет вернуться на материк, а она ответила: «Конечно, ей просто надо позвонить, почему бы ему не налить себе выпить, немного расслабиться, она не задержится ни на минуту.» Тогда он ей поверил, а после недели траханья по всему дому — в её спальне, на полу в гостиной, на кухне с её голой задницей на столешнице и ногами, обхватившими его талию, в игровой комнате и в этой комнате, которая до того, как стать его клеткой, была комнатой для гостей и, как она ему сказала, до покупки дома была кабинетом психиатра. Это объясняло двойные двери.

Двери были массивными, сделанными из прочного дуба: одна открывалась в комнату с ручкой слева, другая — наружу с ручкой справа.

Если вы находились внутри комнаты и открывали первую дверь, то оказывались впритык ко второй. Это было сделано для уединения.

Когда дом принадлежал психиатру, он не хотел, чтобы кто-то слышал разглагольствования сумасшедших, которые платили ему 60 долларов в час за то, чтобы лежать на его кушетке. Толстые двойные двери.

Массивные петли на каждой из дверей, и вы не могли вынуть ни одного штыря или снять двери с петель, потому что не было ни одного открытого штыря, который можно было бы вынуть. Замки на обеих дверях, внутренней и внешней. Ни в одной из стен не было окон, потому что эта комната была частью большого шлакоблочного подвала прямоугольной формы с печью в одном углу, пока психиатр не построил стены вокруг печи и не разделил оставшееся пространство на равные половины — игровую комнату по соседству, где Санто трахал её на бильярдном столе в первую неделю своего пребывания здесь, и эту комнату, его клетку, которая когда-то была кабинетом психиатра, а теперь стала настоящей гостевой комнатой с тумбой напротив кровати, диваном у одной из стен, картинами на стенах, и, конечно же, большой двуспальной кроватью, и отдельной ванной комнатой с раковиной, туалетом и ванной.

«Конечно», — сказала она ему, — «расслабься, сделай себе что-нибудь выпить. Мне нужно отвлечься от телефонных звонков, а потом прыгай в лодку, и я отвезу тебя на материк, хорошо, милый?» «Конечно, милая.» Он подошёл к бару, который был частью стены напротив кровати, и сделал себе виски с содовой, а потом сел на диван, слушая стереосистему. Это было семь лет назад, но уже тогда коллекция пластинок была старой, и большинство мелодий были очень и очень древними. За прошедшие семь лет она не сменила ни одной пластинки, и он слушал одно и то же снова и снова, пластинки износились и поцарапались, как износился и поцарапался он сам, семь лет, семь лет в этой комнате. Но в тот давний вечер, после того как они провели вместе неделю на острове, прекрасном в сентябре, женщина с собственным островком у косы Сэндс, он был поражён! Она сказала ему, что ей двадцать восемь лет, но он видел в гостиной её выпускную фотографию из колледжа, на которой стояла дата, и решил, что люди заканчивают колледж в двадцать два года, верно? Ну, может, и младше, если они действительно умные, так что, если дать ей повод для сомнений, допустим, и она окончила колледж в двадцать лет, а никто не заканчивает колледж младше двадцати, то, судя по дате на обратной стороне выпускной фотографии, ей было бы тридцать два года, а не двадцать восемь, как она утверждала. А значит, теперь ей уже тридцать девять лет, старухе.

Где его ужин, неужели она не принесёт ему сегодня ужин, неужели она собирается морить его голодом, как морила две недели в тот раз, когда он чуть не сбежал? Он бы даже сбежал, если бы не собака. Она знала, что он боится собак, он говорил ей об этом, разговаривая с ней в подушку в первую неделю их совместной жизни, — боится собак, понимаете, о чём я? Когда мне было восемь лет, меня укусила собака на крыше. Чёртов фокстерьер, парень затащил его зачем-то на крышу, чёртова шавка набросилась на меня и вырвала кусок из ноги. Пришлось делать уколы от бешенства, вам когда-нибудь делали уколы от бешенства? Боже, какая боль. С тех пор я боюсь собак, даже если собака приближается ко мне, я обделаюсь. Он перелезал через стену, когда она выпустила собаку — большую немецкую овчарку, мчалась за ним с оскаленными клыками, повалила его на землю, он кувыркался в высокой морской траве у кромки океана, вцепившись ногтями в большую голову собаки, пытаясь удержать зубы подальше от себя, океан бил ключом, её голос доносился сквозь шум прибоя: «Нет, Кларенс, нет», чёртово имя для убийцы, немецкой овчарки — Кларенс! Взяв в одну руку поводок собаки, она велела Санто вернуться в дом, как послушному мальчику, увидела, что тот взломал замки на обеих дверях, и заперла его на ночь в ванной, а собака осталась сидеть за дверью. Всю ночь он слышал рычание собаки. Следующие две недели она морила Санто голодом в наказание за попытку побега, а когда наконец снова накормила его, в еде оказалось что-то такое, что полностью выбило его из колеи. Он не знал, сколько пробыл в отключке, но, когда очнулся, на обеих дверях были новые замки, засовы, которые он не смог бы взломать, даже если бы был профессионалом. И с тех пор собака всегда находилась за этими большими двойными дверями, сидя в коридоре.