Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

всё поговорили. Сосед у нас там вдовый, а ещё совсем молодой мужчина. К тому же хозяйственный. Потом к Наталье Григорьевне сын должен приехать с двоюродным братцем, и у Лукиных сынок подрос. Может, ещё кто найдётся. Мы, как приедем, обеды званые дадим. Пора твою жизнь устраивать, да как у всех нормальных людей, а не гарнизонную.

— Так вы замуж меня решили выдать и закрыть где-нибудь на хуторе, — с огорчением произнесла Кати. — А как же вы с батюшкой? Ведь любите же друг друга, заботами окружаете. Разве не гарнизонная жизнь у вас? Неужто так плоха?

— Так-то оно так, душенька. Но маета это одна. Хлопот с переездами не оберёшься, лучшие годы на чужбине проходят. Вот идём с тобой сейчас по Варшаве. И вроде город велик, красив по-своему, а душа родных просторов просит. Не палат этих каменных друг к дружке прилепленных, а избёнок деревянных, покосившихся. Мужичков своих, бородатых да хмурых видеть хочу. Как по мне, так они приветливее, чем вот эти, длинноусые. Вроде как улыбаются, а в кармане дулю держат.

— Это вам кажется с непривычки, — смеясь, ответила Кати.

Мать с дочерью вышли на Королевский тракт и медленно брели, пропуская спешащих прохожих и поглядывая на проезжающие кареты и пустые повозки возвращающихся со столичного рынка селян. Дома здесь были сплошь двух и трёхэтажные, украшенные вывесками лавочек и питейных заведений. Идти по тракту стало намного проще, почти весь снег был растоптан, под ногами чавкала лишь грязная каша вперемешку с мутными лужицами. Ульяна Назаровна раскраснелась и немного приспустила ленты чепца. За зиму она снова поправилась и выглядела старше своих сорока двух лет. С гордостью она поглядывала на хорошенькую дочь и радовалась, что та удалась в отца, продолжавшего оставаться в хорошей физической форме к пятидесяти годам. Ульяна Назаровна никогда не была довольна своей внешностью. Ей не нравились её серые глаза, чуть вздёрнутый нос, в молодости покрытый веснушками, и тонкие, словно поджатые губы. И тёмно-русые волосы приходилось всё время накручивать на букли, чтобы укладывать в причёску, а у Кати они вились крупными локонами, как у Панкратушки в молодости.

Женщины проходили мимо двухэтажного здания с корчмой на первом этаже, как вдруг дверь заведения распахнулась, и оттуда вывалился довольно прилично одетый мужчина с чёрными взлохмаченными усами. Не удержав равновесия, он рухнул прямо под ноги Кати и Ульяны Назаровны, заляпав их крошками грязного снега.

— Это что вы себе позволяете, любезный? — гневно вскричала мать Кати. — Поаккуратнее надо!

Что-то бормоча, мужчина приподнялся, окинул мутным взглядом пьяного человека отряхивающуюся Ульяну Назаровну, но вместо извинений вдруг громко и грязно выругался по-польски. Кати побледнела и отшатнулась, а у побагровевшей Ульяны Назаровны от возмущения взыграла кровь. Жизнь в гарнизонах научила её не давать спуску наглецам и хамам.

— Как вы смеете, сударь, так изъясняться в присутствии дам? — с грозным видом женщина двинулась на поднимающегося пьянчугу. — Я — жена подполковника русской армии! Немедленно принесите извинения за свои слова, иначе…

Что будет «иначе» Ульяна Назаровна не договорила, так как мужчина поднялся, пошатываясь, и вдруг прорычал, обдав её запахом кислого вина:

— Естеш стара руска курва! Винош си стод! (Ты старая русская курва! Убирайся отсюда!)

Эти слова, сказанные громко, на всю улицу, услышал капрал драгунского полка Алексей Громов, неспешно прогуливающийся по другой стороне тракта после выполненного поручения и раздумывающий в какую корчму заглянуть. Под вывеской хорошо знакомого «Весо́лека» он заметил двух остановившихся дам о чём-то спорящих с пьяным шляхтичем, и тут до него донеслись слова, заставившие его перебежать на ту сторону и схватить наглеца за грудки.

— А ну, повтори это теперь мне, — прошипел он, заслонив собой онемевшую от прозвучавшей дерзости Ульяну Назаровну. — Давай-давай! Или пан смелый на язык только перед беззащитными женщинами?

— Вкротче чекаш, — поляк попытался оттолкнуть Алексея, но тот держал его крепко. — Руски курвы…

— Скоро дождусь? Чего именно? — Алексей встряхнул пьяницу, и тот замычал что-то невразумительное.

В это время из корчмы выскочил молодой мужчина в подпоясанной кушаком телогрейке. Увидев неприглядную сцену, он всплеснул руками и воскликнул:

— Радзимиш! Что ты успел натворить?

— Ты его знаешь, Чеслав? — спросил у мужчины Алексей. — Он негодяй, оскорбивший этих дам.

— Вот болван! Это дальний родич моей матери. Утром приехал из Кракова, устал с дороги и нажрался как швиня. Отпусти его, Алекси, сами разберёмся и накажем.

Алексей разжал руки, и Чеслав быстро подхватил Радзимиша, втолкнул его в дверь и повернулся с подобострастной улыбкой к застывшим Ульяне Назаровне и Кати.

— Вельмишановна пани, прекрасная панянка, — Чеслав церемонно поклонился по очереди матери и дочери. — Прошу прощения за Радзимиша. Это говорил не он, а вино, ударившее ему в голову. Он доброй души человек и, как у вас говорят, комара не обидит.

— Муху, — проговорила Ульяна Назаровна и покачала головой. — Ещё у нас говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». На доброго ваш приятель совсем не похож, вёл он себя довольно дерзко. Кати, да не стой там! Не бойся уже, — с этими словами она подтащила за руку дочь, прятавшуюся за её спиной.

— А я и не боюсь, — проговорила Кати, становясь рядом с матерью, и покраснела, бросив быстрый взгляд на Алексея и не обратив внимания на пожирающего её глазами Чеслава.

«Ох, и хороша панянка, — думал в это время молодой корчмарь. — От такой красы голова кругом идёт. А глаза-то какие горячие! Сгореть бы в них дотла! У нас таких нет красоток, всё больше бледные и светлые. Кому как нравится, а мне до вподобы черноокие, с южным румянцем на щеках».

— Прошу вас зайти к нам в «Весо́лека», — пригласил он мать и дочь, желая задержать их, чтобы насладиться созерцанием Кати, — выпить филижанку чая. Моя матушка Ивона печёт славные пляцеки. Алекси может подтвердить, — он кивнул в сторону молодого человека, пришедшего женщинам на помощь.

— Ну уж нет, увольте, — покачала головой Ульяна Назаровна. — Чтобы ещё раз послушать «доброго» Радзимиша. Да и устала я уже.

— Радзимиша мы запрём в комнате для гостей, — поспешил уточнить Чеслав. — Пусть проспится. Заходите, тем более раз устали, в самый раз отдохнуть.

— Нет. Мы, пожалуй, домой отправимся. Хватит прогулки на сегодня.

— Позвольте, сударыни, сопроводить вас! Так я буду спокоен,