Патриот - Гульнур Якупова

– Сынок, лётчиком…

Что собирался он сказать, осталось для мальчика вечной загадкой.

С годами Муса всё чаще задумывался над недосказанным отцовским заветом – аманатом, но так и не решил для себя: хотел ли он, чтобы сын его тоже стал лётчиком, или наоборот – предостерегал?

А некоторое время спустя соседский мальчишка Салим сказал ему странную вещь: «Вот увидишь, теперь твоя мамаша, как и моя, будет искать себе нового мужа». И вскоре после этого мать его, Бибигайша-апай, пожаловала к ним с бутылкой водки и огромным арбузом под мышкой. Она ведь работала на бахче, где арбузов было видимо-невидимо. Салим даже показал дружкам, малайкам, потайную тропку, и те стали совершать по ночам набеги на плантацию. Муса не ходил с ними – не было надобности, поскольку сосед перекатывал к ним арбузы во двор прямо под изгородью. Щедрая Бибигайша-апай, если и видела, не ругала за это сына: «Да ладно уж, не жалко. Не продавать же. А в тюрьму, если и попадусь, не засадят. Делись, всё равно сгниют…», – говорила она.

Биби, как называли соседку и стар и млад, похоже, выпила – чуть ли не с порога пустилась в пляс под свои узбекские частушки. Перед самым приходом Биби-апай мать Мусы принарядилась в голубоватое платье с красными цветочками, которое ей очень шло, волосы заплела в две косы. Притопывая, бойкая апай неожиданно остановилась и, взглянув на Тансулпан, изрекла:

– Какая ты красавица в этом платье! Эх, до чего ж обожал тебя твой Нурбек, души не чаял… Тренькает, бывало, на своей домбре и поёт: «Йолдызым, тацйолдызым, сен ярым, жан чуагым, жан чырагым, жырым син…»[1] Так и было, я всё помню! Да только следом за ним на тот свет не отправишься! Как говорится, живому – живое. Айда-ка, сведу тебя с одним богатеньким мужичком. Он, конечно, старше тебя да женатый… Ну, и ладно – тебе то что?!

Мать только досадливо отмахнулась. Угостила Биби блинами, а вот откупорить бутылку не позволила.

В любое время – что день, что ночь – к веселой соседке стучали в окошко, звали:

«Биби, Биби, Биби!» Водку просиди. В страду в магазине спиртное не выставляли, а она запасалась горячительным загодя и сбывала по двойной цене. Ради её детей окружающие закрывали на это глаза, ибо знали – заикнись они, спекулянтку тут же упекут на пятнадцать суток, а попадётся, не дай бог, в другой раз – дело кончится тюрьмой. Люди, ещё не успевшие опомниться от последствий военного лихолетья, оправиться от репрессий, проявляли к предприимчивой женщине снисходительность – и той всё сходило с рук. «Когда ж, наконец, бабёнка одумается, а то несдобровать», – в тревоге перешёптывались между собой вокруг. И однажды ночью за ней и в самом деле пришли и увезли на милицейской машине. Дня через три после этого закадычного дружка Мусы Салима увезли с обоими братишками на машине в Оренбург. Не иначе как в детдом. Стало быть, пятнадцатью сутками не обошлось. А спустя некоторое время в дом Бибигайши вселились другие – жильё-то было казённое, собственность совхоза.

Случившееся потрясло Мусу и Тансулпан до глубины души. Разве ж можно смириться с тем, что мать-одиночку с тремя ребятишками на руках взяли да упекли в тюрьму?! Она ж не тунеядка и не алкашка какая-нибудь, трудится наравне с другими и управляется со всем без посторонней помощи…

Уж как причитала матушка, как плакала. Но однажды вдруг перестала. Пять дней кряду молчала, пять ночей не смыкала глаз – всё думала и думала о чём-то. Потом долго писала письмо. На конверте Муса увидел адрес: «Башкирская АССР». Он сам опустил письмо в почтовый ящик. Мальчика охватила тревога. Ещё Биби-апай предупреждала его, чтобы присматривал за матерью: отец, мол, так любил её, звёздочкой называл, как бы она с тоски руки на себя не наложила. На всякий случай апай тогда даже решила всё проверить: обошла и чулан, и двор, и сарай, верёвки предусмотрительно забросила под крышу бани.

Вспомнив об этом, Муса не спускал с матери глаз, даже уснуть боялся. Выскальзывал следом из дома и заходил вместе с ней. А однажды, очень некстати, одолел его крепкий сон… Хорошо ещё, что проснулся – да и невозможно было не пробудиться от такого пронзительного, истошного крика матери. Вслед за этим раздался грохот и перепуганный мальчишка услышал мужицкую брань. Он мигом бросился в сени, где увидел, как двое верзил-мужланов пытаются повалить упиравшуюся мать на железную кровать.

– Чего ломаешься? Чем ты лучше своей подружки Биби?! – усмехался один из них. – Будешь теперь заместо неё! – И дальше – грязные выражения…

Косы матери расплелись, вырез сорочки разорван, одной рукой она прикрывает грудь, другой вцепилась в спинку кровати. Муса оцепенел было от ужаса, но тут в глаза ему бросилась деревянная лопата. Вечером в доме было душно, и на ночь дверь закрывать не стали, использовав эту лопату как подпорку. Сени же заперли лишь на задвижку.

Мужики Мусу не заметили, да и заметили бы – малайка им не помеха. А тот оказался не промах: ловко схватил подвернувшееся под руку «оружие» и с размаху ударил одного по голове да с такой силой, что лопата раскололось надвое. Мужик оглянулся: со лба его стекала кровь. Второй остолбенел, как будто его самого огрели. А бедной женщине мгновения этого замешательства хватило на то, чтобы опомниться. Схватив сына за руку, с криком «Убили!» выскочила с ним на улицу, и они прямиком помчались в милицию. Мужики не стали их преследовать.

Наспех задав несколько вопросов, дежурный запер их в специальное помещение. Напуганная словами «допрос, протокол, опечатать» мать решила, что сыну грозит тюрьма.

– Улым, всю вину я возьму на себя. Если меня посадят, то тебя отправят к бабушке, – сказала она Мусе.

– Нет, лучше расскажем всё, как было! – возразил он – Отец ведь не любит, когда врут… Не любил…

– Ладно. Так и сделаем, а то запутаемся. Да, твой отец… – только было начала мать, как дверь отворилась и их повели на допрос к человеку с усталым лицом, представившемуся следователем.

– Пусть мальчик пока выйдет, – распорядился он и проворчал: – Почему их вместе заперли, порядка не знаете, что ли?

После этого мужчина достал обшарпанную кожаную папку и хлопнул её на стол.

Остальное происходило уже без Мусы.

Затем наступила его очередь. Он поведал всё без утайки. «Успели сговориться», – недовольно буркнул следователь и нажал на кнопку у края стола.

– Уведите. Давайте тех.

В коридоре Муса столкнулся с обоими злодеями. Значит, их тоже задержали.

В ту же ночь мать и сына отпустили домой.

– Повезло нам, что тот, которого лопатой по голове, не умер. Чтобы из-за какого-то негодяя засудили моего мальчика… – сказала Тансулпан и со словами «солнышко ты моё», как, бывало, называл её муж, ласково потрепала сынишку по голове.

После пережитого она заметно изменилась – стала твёрже, решительнее. Да и горе как будто отпустило её немного. А когда получила из Башкортостана ответ на своё письмо, наконец призналась, что у неё на уме:

– При Нурбеке жилось мне здесь хорошо, без него же всё опостылело. Вот и матушка моя, твоя олэсэй, к себе зовёт. Она ведь не хотела меня отпускать сюда, так и заявила: «Если уедешь со своим казахом, с бродягой, бросишь меня одну, не будет тебе моего прощения». Но ничего, простила меня моя мамочка-эсэйем. Да и не был Нурбек никаким бродягой, разве что вырос в детдоме без материнской ласки… В общем, поверила я ему и оказалась в этих краях. Видно, наказала меня судьба за то, что уехала без материнского благословения. Нечего нам теперь тут делать. Пора, улым, на мою родину. Мне ведь тебя ещё поднимать нужно. Продадим дом, живность, вещи и тут же уедем в наш аул…

– А где теперь отцовский друг?

– Ты про Тайфур-агая спрашиваешь? Там же в деревне. Работает. Шофёр. И на фронте шофёром был, горючее для самолётов возил. Сказал моей матушке: мол, пускай возвращается Тансулпан, не боится – помогу, чем смогу. Кто знает, может, и вправду понадобится его помощь.

Аул встретил их приветливо. Мать сразу же устроилась на ферму дояркой. Муса пошёл в местную школу, где благодаря уму, смекалке и знанию нескольких языков быстро завоевал авторитет среди одноклассников. Но однажды выкинул такое, что удивил аж всю деревню. Как-то раз на уроке труда Муса вдруг ни с того ни сего взял да и отрезал ножницами косу девочке по имени Зухра! Пока опешившие ребята приходили в себя, он быстро сунул косицу в портфель и был таков.

Тансулпан-апай, конечно же, срочно вызвали к директору. И вот стоит она перед ним вся в смятении: «Какой позор! Обидел, довёл до слёз не кого-нибудь, а дочку отцовского друга Тайфура… Влюбился, значит. Не иначе. Что тут ещё скажешь», – говорит, беспомощно разводя руками. Учителя были того же мнения: мальчишке четырнадцать – самый что ни есть возраст для первой любви…

В выпускном же классе произошло судьбоносное для Мусы событие. Из города Сызрани Куйбышевской области им с матерью нежданно-негаданно пришло письмо, которое начиналось так: «Привет вам от подполковника Иванова, бывшего однокурсника старшего лейтенанта Нурбека Таминдарова!» Оказывается, подполковник частенько вспоминал годы учёбы в бугурусланском лётном училище и однажды надумал проведать друга-однокашника. Приехав в совхоз, узнал печальную новость и решил разыскать его семью. Иванов окончил военную академию и преподаёт в СВВАУА – Сызранском высшем военном авиационном училище лётчиков. Собственно говоря, письмо адресовано Мусе, которого он называет «сынком». И парень сразу же откликнулся. Ответил и ладно, на продолжение переписки даже не рассчитывал. А Иванов снова прислал ему письмо. Вложив в конверт буклет с информацией о Сызранском ВВАУЛ, он пригласил Мусу в своё училище, обещал помочь при поступлении и добавил: «Мой сын мечтает стать лётчиком, продолжить династию. Пока же ему только пятнадцать». Слово «династия» подполковник употребил дважды и оба раза подчеркнул.