Первое предательство - Патриция Брей

С каким-то нездоровым интересом Джосан представлял возможный конец: раздавят ли его камни рухнувшей башни, или вынесет в море, где он утонет. В конце концов смотритель пришел к выводу, что сначала его сильно изуродует и завалит обломками разрушенного маяка, и только потом, не будучи в силах освободиться, он пойдет ко дну.

Решив так, монах успокоился и стал ждать дальнейшего развития событий. Вскоре ветер начал стихать, а волны успокаиваться. Дождь за ставнями шумел уже не так сильно. Джосан снова зажег фонарь, и на сей раз огонек не погас. Ученый осторожно пробрался к краю платформы, пытаясь рассмотреть башню маяка, но было слишком темно. Дождавшись солнца, Джосан поднялся на ноги, толкнул разбитые ставни и выглянул наружу.

Океан все еще волновался. Пенные барашки покрывали неспокойные волны, однако дождь прекратился, и высоко в небе расходились серые облака. Смотритель посмотрел вниз и заметил, что вода спадает, накатываясь на песчаный берег в шестидесяти шагах от фундамента маяка. Победа морской пучины оказалась недолговечной, и море быстро оставляло отвоеванное пространство. До шторма даже при самом высоком приливе волны подходили не ближе, чем на сотню шагов, теперь это расстояние сократилась вдвое. Следующая буря может поглотить башню.

Впрочем, думать об этом еще рано, сейчас нужно спуститься вниз и посмотреть, какие повреждения нанес шторм.

От деревянной лачуги, которую в течение последних пяти лет смотритель называл домом, не осталось и следа, исчез даже фундамент. Монах жалел о потере несмотря на то, что членам Братства возбранялось иметь привязанность к простому жилищу. Хижина сразу стала для него родной, и он не покидал ее в дни грозы, когда не мог уснуть, не заткнув уши пухом чертополоха.

Опустошенность, даже какое-то оцепенение навалилось на него при виде разрушений. Пляж усеивали нити морских водорослей, разломанные ракушки, деревянные доски, бывшие или его домом, или остатками давно затонувшего корабля, только теперь выброшенными на берег. Морские птицы ссорились из-за тушек рыб, оставленных на берегу жесткими волнами, и странно громко звучали их знакомые крики в безветренном небе.

Само море еще оставалось темным и мрачным, на волнах плавали куски дерева. Нижние камни башни все еще оставались влажными, водная отметка достигла двойного роста человека. Деревянная дверь в основании маяка устояла, однако оконное стекло на нижнем уровне исчезло, и морская вода на несколько дюймов затопила первый этаж и кладовую. Пресная вода в деревянном бочонке перемешалась с соленой, две пустые банки из-под масла разбились. К счастью, полные остались в целости, с нетронутыми восковыми печатями.

Хижину было очень жалко, тем не менее и с тем, что осталось, можно спокойно жить дальше.

Конечно, пресную воду тяжело достать, но на третьей платформе сохранился маленький бочонок, которого хватит на день, а потом придется совершить длительную прогулку через дюны к ближайшему чистому колодцу. Путь был не близкий, и Джосан надеялся, что штормовые волны не добрались до пресной воды. Если уж он решил навести порядок на маяке, то первым делом нужно проверить колодец.

Немало времени отняла у него уборка пола на первом этаже. Сначала смотритель вычерпал всю воду из фундамента башни, а потом насухо протер пол старой туникой. За одним из кувшинов обнаружилась дохлая рыбина, поэтому пришлось все внимательно осмотреть, чтобы убедиться, не осталось ли еще где-нибудь подобных сюрпризов. Потом Джосан поднялся на платформу маяка. Монах не был плотником, но смог починить одну из сломанных ставен, хоть и пришлось пожертвовать для этого собственным кожаным ремнем. Другая повредилась слишком сильно, и он решил оставить ее на потом.

Каждую неделю Джосан чистил фонари маяка. Вот и сегодня он аккуратно разобрал лампы и вымыл стеклянные сферы остатками пресной воды. Собственный комфорт не так важен, как ярко горящие огни. Монах отполировал серебряное зеркало специальным кусочком кожи, подрезал фитили, наполнил резервуары маслом и поставил стеклянные колпаки на место. Успокоение всегда приходило к нему во время работы.

До зимы оставалось меньше месяца, а потом нечего будет делать до наступления тепла, ведь корабли не ходят мимо здешних мест в такое время года. Сегодня ночью, и это было его прямой обязанностью, лампы должны гореть ярко, как в середине самого горячего судоходного лета.

Закончив, Джосан посмотрел на солнце сквозь открытые ставни — был день. Теперь, когда маяк вычищен, осталось проверить колодец и успеть вернуться домой до заката. Хотя, может, отдохнуть сначала и отложить поход на завтра — ведь он не спал несколько дней.

Джосан все колебался и вдруг увидел две фигуры, которые пробирались по вязкому песку к башне. «Наверное, решили проверить, пережил ли я шторм», — подумал хранитель маяка.

Для путников это долгий путь, поэтому Джосан спустился на средний лестничный проем и наполнил небольшой глиняный кувшинчик пресной водой — ее запас стремительно истощался. Затем сунул две чашки в мешок, который повесил себе на шею, и, удерживая кувшин левой рукой и опираясь правой на железные перила, ступил на лестницу. Осторожно спустившись, монах почувствовал легкую гордость, что добрался вниз, не пролив ни капли.

К этому моменту ученый уже узнал седую голову Рензо и предположил, что фигурка рядом — Терца, его племянница. Смотритель помахал им и уселся на ступени в ожидании гостей.

— Брат Джосан, слава Богам, ты цел! — воскликнул Рензо, сложив ладони в традиционном жесте благодарения.

— Я живу, чтобы служить Им, — ответил монах и предложил гостям по чаше с водой.

Казалось, Рензо ничуть не изменился, выглядел он так же, как и пять лет назад, когда смотритель впервые появился на острове: кожа огрубела от возраста, а глубокие морщинки укоренились в уголках синих глаз, сощурившихся от яркого солнца. Рензо — хороший человек. Он был бесконечно терпелив с городским монахом, задающим слишком много вопросов.

Терца же за прошедшие годы из девочки превратилась во взрослую женщину, и хотя легко отшивала деревенских мужиков, перед ученым краснела и избегала его взгляда. Будучи совсем еще маленькой, Терца влюбилась в него, не понимая, что, согласно обету, монах не может иметь возлюбленную. Джосану было жаль девочку, и в конце концов он рассказал о клятве. Однако, не распознав вежливого отказа, та убедила себя, что только призвание возлюбленного не позволяет им воссоединиться. По мнению самого монаха, осознание того, что его сердцем владеют Боги-Близнецы, а не другая женщина, должно было утешить бедняжку.