Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

наказывать еретиков хуже, чем убийц; ведь убийство просто убивает тело, а ересь обрекает душу на вечный ад. (Более того, Сам Бог недвусмысленно повелел нам убивать еретиков, поражать мечом любой город, который отказывается от поклонения истинной вере, открытой Им. Кальвин цитировал свирепые постановления из Втор. 13:5-15, 17:2-5; Исх. 22:20 и Лев. 24:16 и аргументировал их с поистине жгучим красноречием:

Тот, кто утверждает, что еретикам и богохульникам причиняется зло, наказывая их, сам становится соучастником их преступления..... Здесь нет вопроса о власти человека; говорит Бог, и ясно, какой закон Он хотел бы соблюдать в Церкви до конца мира. Почему же Он требует от нас такой крайней суровости, если не для того, чтобы показать нам, что Ему не воздается должной чести, пока мы не ставим Его служение выше всех человеческих соображений, не щадим ни родства, ни крови, забывая обо всем человеческом, когда речь идет о борьбе во славу Его? 76

Кальвин сдерживал свои выводы, советуя проявлять милосердие к тем, чья ересь не была фундаментальной, либо была вызвана невежеством или слабостью ума. Но хотя в целом он принимал святого Павла как своего проводника, он отказался прибегнуть к паулинистскому способу провозглашения старого закона замененным новым. По правде говоря, теократия, которую он, по всей видимости, установил, рассыпалась бы в прах, если бы различия в вероучении были допущены к публичному обсуждению.

Что же стало с эразмовским духом терпимости? Эразм был терпим, потому что не был уверен; Лютер и Меланхтон отказались от терпимости по мере того, как росла их уверенность; Кальвин, со смертельной быстротой, был уверен почти с двадцатого года жизни. Немногочисленные гуманисты, изучавшие классическую мысль и не отпугнутые обратно в римское лоно отвращением к жестокости теологических разборок, остались, чтобы неуверенно предположить, что определенность в религии и философии недостижима и что поэтому теологи и философы не должны убивать.

Гуманист, наиболее ярко выступавший за терпимость в условиях столкновения убеждений, некоторое время был одним из ближайших друзей Кальвина. Себастьян Кастеллио родился во французской Юре в 1515 году, стал знатоком латыни, греческого и иврита, преподавал греческий в Лионе, жил с Кальвином в Страсбурге, был назначен им ректором латинской школы в Женеве (1541) и начал там перевод всей Библии на цицероновскую латынь. Хотя он восхищался Кальвином как человеком, он отвергал доктрину предопределения, и его раздражала новая дисциплина тела и ума. В 1544 году он обвинил женевских священников в нетерпимости, нечистоплотности и пьянстве. Кальвин подал жалобу в Совет; Кастеллио был признан виновным в клевете и изгнан (1544). В течение девяти лет он жил в большой бедности, содержа большую семью и работая по ночам над своей версией Писания. Он закончил его в 1551 году; затем, тоскуя по спокойной рутине учености, он снова начал с Бытия 1:1 и перевел Библию на французский язык. Наконец (1553) он получил должность профессора греческого языка в Базельском университете. Он симпатизировал унитариям, хотел помочь Серветусу и был потрясен защитой казни Кальвином. Под вымышленными именами он и Каэлиус Курио опубликовали (март 1554 г.) первую современную классическую работу о веротерпимости: De haereticis an sint persequendi ("Следует ли преследовать еретиков?").

Основную часть работы составила составленная Курио антология христианских призывов к терпимости, от Лактанция и Иеронима до Эразма, раннего Лютера и самого Кальвина. Кастеллио привел аргументы в предисловии и эпилоге. На протяжении сотен лет люди спорили о свободе воли, предопределении, рае и аде, Христе и Троице и других сложных вопросах, но так и не пришли к согласию, и, вероятно, никогда не придут. Но это и не нужно, говорил Кастеллио; такие споры не делают людей лучше; все, что нам нужно, - это нести дух Христа в нашу повседневную жизнь, кормить бедных, помогать больным и любить даже наших врагов. Ему казалось нелепым, что все новые секты, как и старая церковь, должны претендовать на абсолютную истину и делать свои вероучения обязательными для тех, над кем они имеют физическую власть; в результате человек будет ортодоксальным в одном городе и станет еретиком, попав в другой; ему придется менять свою религию, как и деньги, на каждой границе. Можем ли мы представить себе, чтобы Христос приказал сжечь заживо человека за то, что тот выступал за крещение взрослых? Моисеевы законы, требовавшие смерти еретика, были заменены законом Христа, который является законом милосердия, а не деспотизма и террора. Если человек отрицает жизнь после смерти и отвергает все законы, его можно (говорил Кастеллио) справедливо заставить замолчать с помощью магистратов, но не убивать. Более того (считал он), преследование убеждений бесполезно; мученическая смерть за идею распространяет ее гораздо быстрее, чем это мог бы сделать мученик, если бы ему позволили жить. Какая трагедия (заключал он), что те, кто так недавно освободился от ужасной инквизиции, должны так скоро подражать ее тирании, должны так скоро заставить людей вернуться в киммерийскую тьму после столь многообещающего рассвета!77

Зная о настроениях Кастеллио, Кальвин сразу же распознал его руку в De haereticis. Он поручил ответить на него своему самому блестящему ученику Теодору де Беше, или Безе, или Безе. Родившийся в Везеле из аристократического рода, Теодор изучал право в Орлеане и Бурже, успешно занимался им в Париже, писал латинские стихи, очаровал некоторых женщин своим остроумием, еще больше - своим процветанием, вел разгульную жизнь, женился, опасно заболел, пережил на больничной койке обращение, подобное обращению Лойолы, принял протестантизм, бежал в Женеву, представился Кальвину и получил место профессора греческого языка в Лозаннском университете. Примечательно, что протестантский беженец из Франции, где преследовали гугенотов, должен был взяться за защиту преследований. Он сделал это с мастерством юриста и преданностью друга. В сентябре 1554 года он выпустил книгу "De haereticis a civili magistratu puniendis libellus" ("Маленькая книга об обязанности гражданских магистратов наказывать еретиков"). Он снова указал на то, что религиозная терпимость невозможна для тех, кто принимает боговдохновенность Писания. Но если мы отвергнем Библию как Слово Божье, то на чем мы будем строить религиозную веру, которая, учитывая естественную порочность людей, так необходима для нравственной сдержанности, социального порядка и цивилизации? Тогда не останется ничего, кроме хаотичных сомнений, распадающих христианство. Для искренне верующего в Библию может существовать только одна религия; все остальные должны быть ложными или неполными. Да, Новый Завет проповедует закон любви, но это не освобождает нас от наказания воров и убийц; как же тогда он оправдывает нас в пощаде еретиков?

Кастеллио вернулся к этому спору в трактате Contra libellum Calvini, но он пролежал неопубликованным