Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

Опера встретили меня доброжелательно, мой заместитель провел меня в отдельный кабинет, где мне предстояло руководить отныне боевой когортой подчиненных.

В течение всего дня я изучал основные направления работы и текущие приоритетные дела, с опаской постигая, что погружаюсь в безграничную и бездонную трясину российского криминала, чьи масштабы в своей самонадеянности ранее не мог представить себе даже в общих чертах.

Каким образом наше Управление численностью в армейский батальон может хоть как-то противостоять этой орде, не говоря о том, чтобы нанести ей серьезный урон, являлось загадкой. Но опера были парадоксально оптимистичны в перспективах и в результатах своей деятельности, и ни тени уныния на их лицах я не заметил. Значит, в нашей боеспособности существовали некие несомненные секреты. Но какие? Хотя возьмем гаишников и водителей. Одних – считаные тысячи, других – миллионы. И все миллионы без исключения проходят через лапы обладателей полосатых палок.

Листая принесенные мне документы, я задавал обтекаемые вопросы, боясь насторожить сотрудников некомпетентностью, и никаких собственных волевых решений не выказывал, полагаясь на всесторонний опыт доставшихся мне в подчинение тертых и вертких профессионалов, от которых, как и от Решетова, веяло непоколебимой уверенностью и силой.

Собрав под вечер в своем кабинете ведущих сотрудников, я объявил:

– Отдел работает продуктивно, но расслабляться не будем. Новаций не опасайтесь. Если в чем-то ошибусь – поправляйте смело. И вообще, рассчитываю на вашу помощь. Теперь готов выслушать ваши пожелания.

– А какие пожелания? – пожал плечами один из оперов – молоденький, низкорослый крепыш. – Чтобы там, – кивнул на потолок, – не мешали работать.

– Ну, в этом я посодействую по мере своих сил.

– На что и надеемся, – донеслась ленивая ремарка.

Я посмотрел на часы: через пять минут мое представление у генерала: вот, товарищи, министерский прыщ, перенесенный на наше здоровое туловище… Ну, раскланяюсь, заверю в добросовестной будущей работе… Именно так мне все теоретически и представлялось. И еще, что можно спросить с человека в его первый рабочий день?

Вежливо постучавшись в дверь, вошел мой заместитель – плотного сложения лысоватый мужик с непроницаемым лицом, немногословный, хмурый, но, чувствовалось, исполнительный и надежный служака.

– Вот папочка… – положил передо мной документы. – Почитайте на ходу… Я там кое-что обобщил в справках, пригодится. А это шефу на подпись, надо улучить момент, чтобы он подмахнул, иначе застрянем в делах на полпути…

Я взял документы и пошел в приемную, на ходу листая бумаги и лихорадочно пытаясь постичь их смысл.

Очень хотелось домой, к телевизору, к пиву, к домашним тапочкам и к уюту дивана; голова кружилась от обилия информации и впечатлений, а к возникающим сомнениям в своей дееспособности хиной примешивалась досада: ради чего я сунулся в эту круговерть? Еще сегодня утром я был человеком, отвечавшим лишь за себя и за свои куцые служебные обязанности, а теперь уже всем должен и, заикнись о нормативах рабочего дня, окажусь в глазах окружающих презренным изгоем.

В приемной толклись суровые рослые мужики. Всем за сорок. Чугунные люди, я таких ментов раньше не видел. Особая порода. Именно порода. Те, из отделений, с которыми мне приводилось поневоле общаться раньше, – дворняжки по сравнению с этими волкодавами. А министерские вальяжные интриганы и вовсе казались плюшевыми игрушками в сравнении с этой насупленной, налитой спокойной угрозой ратью. Недаром мне говорили, что в свою контору Решетов набрал элиту милицейского сыска, прошедших все тернии гладиаторов.

Совещание затянулось допоздна. И мое короткое представление утонуло в нем, как камень в омуте. С меня тотчас потребовали ответов по всей текучке отдела – как смежники, так и начальство.

«Вникаем», «работаем», «возьмем на контроль», – выкручивался я, то и дело обращаясь к шпаргалке, мудро выданной мне заместителем, и исходя потом под пристальными взорами полицейских профессионалов. Форы для новичков в их кругу не существовало. Коли назначен на место, месту соответствуй, это я уяснил сразу.

Но отболтаться мне все-таки удалось, равно как и получить массу сведений о работе нашей могучей конторы.

И когда задвигались стулья в окончании диспутов и выволочек, я ужом проскользнул мимо костюмов и мундиров к уставшему, а оттого казавшемуся еще более мрачным шефу и доверительно сунулся к нему с бумагами:

– Очень надо подписать…

– Давай завтра.

– Завтра уже пойдет работа.

Скользнул стылым взглядом по тексту, потянулся за золотым паркеровским пером, подписал, выцедил через неприязненную заминку:

– На, забери. Хорошо начинаешь, настойчиво.

Уже на «ты».

И тут я понял: завтра я уже буду запросто отвечать на рукопожатия собравшихся здесь людей и приложу все усилия, чтобы стать среди них своим парнем, ибо судьба дает мне этот невероятный шанс, и я обязан им воспользоваться, мне жизненно необходимо утвердиться здесь, на территории своей будущей судьбы. И иного выбора душа моя не желала, ибо выбор этот был не случаен и утвержден, как мне казалось, кем-то находящимся куда как выше всех земных чиновничьих олимпов. И может, в итоге я начертаю когда-нибудь тот самый рапорт о добровольном своем увольнении из этих стен, но до окончательной даты, проставленной на нем, пройдет еще тьма времени, которое и составит мою жизнь.

Глубоким вечером я уже собрался домой, но, проходя мимо помещения, где обреталась компания оперов, машинально нажал на ручку двери. Та раскрылась. Все сотрудники, несмотря на поздний час, находились на месте, сгрудившись возле телевизора. Но смотрели они не футбол, не кино, а видеозапись послания вымогателей своей жертве, у которой три дня назад похитили ребенка.

На видеозаписи и был запечатлен ребенок – мальчик двенадцати лет, перепуганный до икоты, заклинавший родителей выплатить за него выкуп, иначе бандиты отрежут ему голову.

Опера уже в сотый, наверное, раз кадр за кадром просматривали ленту, пытаясь найти хоть какие-то детали, способные навести на след преступников.

Я невольно присоединился к просмотру.

– Да никаких зацепок! – раздраженно промолвил мой заместитель, остановив кадр на паузе.

И тут… Что значит свежий, не замыленный взгляд!

Меня посетило как бы благословение свыше. И уже рвались слова с языка, но я удержал их, тщательно прикинул, насколько весомы мои соображения, а потом произнес:

– Так и чего головы ломаем, не пойму?.. Они же этой съемкой себя слили…

Взоры подчиненных недоверчиво уставились на меня.

– Возвращай по кадру назад… – приказал я. – Не то, дальше… Не то. А вот здесь – стоп! Ну. Смотрите внимательно…

Прошло полминуты.

– И чего особенного? – раздался вопрос. – Мальчишка. Стул. Штора. Сервант с посудой.

– А теперь внимательно смотрим на верхнее стекло серванта, – сказал я.

– Вот это да! – донеслось с восхищенным присвистом.

В стекле отражением от оконного проема размыто и блекло виднелся