День цветения - Ярослава Кузнецова

— Иду. Уже иду.

Он еще разочек притиснул меня к груди, словно бы не в силах расстаться, потом отодвинул и взбежал по лестнице наверх. Оглянулся, на миг достав требовательным приказывающим взглядом. Сзади меня тронул за плечо Эрвел.

— Что он тебе сказал? — тоже шепот, сдержанный, приглушенный.

— Кто? — опешила я.

— Герен.

Толпа шумела, собираясь около лестницы. Кресталена повторяла, как заведенная:

— Герой, господа. Настоящий герой. Господа, он настоящий герой.

— Не знаю, — пробормотала я, — ничего не поняла…

Эрвел потерял ко мне интерес и побежал за командиром. Рейгред припустил следом. Я немного попуталась у всех под ногами, а потом скрылась в нашей общей комнате. Я догадывалась, зачем Герен требовал конфиденциальности. У него имелись известия о Стуро.

Где-то двенадцатую четверти мы с собаками терпеливо прождали за задвинутой ширмой. Сидеть на одном месте мне было трудно, я ерзала и дергалась. Блуждание по этажам хоть как-то облегчало болезненную ажитацию, в которой я находилась. Нет, надо лечиться. Иначе я свихнусь.

Стукнула дверь, голос Герена произнес:

— Заходи. Открывай вон тот сундук, я пока переоденусь.

Герен кого-то привел. Я придержала собак, хотя они и не думали демонстрировать наше присутствие.

— Куда барахло-то с сундука переложить, господин Ульганар? — спросил вошедший с Гереном.

Голоса я не узнала, наверное, кто-то из дедовых людей. Можно было бы подсмотреть в щелочку, но меня мало интересовал незнакомец. Я надеялась, он скоро уберется.

— Бросай на пол. Давай, поспеши, времени в обрез.

Они шумно возились в комнате. Зазвякал металл, Герен принялся командовать:

— Затяни потуже… так, хорошо. Теперь на левую… на левую, черт! Застегивай.

Незнакомый слуга сопел и тихо чертыхался.

— Это повыше… повыше, говорю, куда ты крепишь, бестолочь! — раздражался Герен, — Там шнурок, затяни его покрепче. Сойдет, хорошо. Достань мне шлем.

Бам-м! Короткий звук удара, что-то грузно рухнуло, что-то покатилось, жестяно шелестя по устилающему пол тростнику. Я подскочила.

— Альсарена, — совершенно спокойно окликнул Герен, — выходи.

Он был с ног до головы затянут в кольчугу, сверху прикрытую бело-голубым гамбизоном, а на бедре у него висел меч. Цилиндрический шлем откатился в угол, распластав словно крыло двуцветный фестончатый намет. Второй человек лежал ничком возле раскрытого сундука. Вооруженный человек, один из столичных хватов.

— Господи! Что с ним?

— Ничего страшного, — драконидский рыцарь разжал железную перчатку, — Я ударил его по голове. Он жив, все в порядке.

Я разинула рот.

— Подними шлем, — сказал рыцарь, — и раздевайся. И поживее.

Заросшее лицо его в обрамлении кольчужного капюшона казалось черным и страшным. Глаза посветлели от ярости. Желтые волчьи глаза. Я не узнавала господина Герена Ульганара, старинного друга отца и моего жениха. Это был чужой, злой и отчаявшийся человек. Способный на все.

Я еще раз взглянула на неподвижное тело. Ударил по голове!

— Колдун, Герен? Колдун тебя прислал?

— Все потом, — он перевернул хвата, расстегнул пояс и стащил с лежащего суконный налатник, — раздевайся, слышишь? Нельзя заставлять их ждать.

Голубое и белое, вспомнила я. Его цвета. В переводе с мертвого лираната "Ульганар" означает "Человек Озера". Анар — мужчина, воин. Воин Озера. Рыцарь Озера.

— Ты пришел за мной?

— За тобой, — он бросил мне хватовские сапоги.

— Погоди, а Рейгред сказал…

— Одевайся и молчи! Почему ты еще в платье?

— Завтра похороны… Неужели ты не позволишь мне попрощаться с отцом?

— Аманден простит.

Грубо развернул меня к себе спиной, повозился, дергая завязки, пробормотал проклятие и распорол шнуровку одним движением кинжала.

— Поднимай руки!

Чувствуя, что спорить чревато, я подчинилась. Герен, безжалостно кромсая кинжалом, содрал с меня оба платья, и оставил в одной сорочке. Взамен швырнул пропахшую потом стеганую поддоспешную рубаху и кожаные штаны, с нашитыми на них роговыми пластинами.

— Сапоги надевай поверх своих. Прекрати морщить нос, сейчас не время. Живее, живее! Дьявол, что ты там возишься?!

— Откуда я знаю, как это застегивается?

Он натянул на меня неуклюжую тяжеленную кольчугу, оцарапав нос и нетерпеливо дергая зацепившиеся волосы (и как мужчины таскают на себе этот ужас, не понимаю?), поверх нее — слишком длинный налатник, перепоясал мечом (я почувствовала себя стреноженной), накинул плащ, опустил капюшон пониже. Отошел как художник от мольберта, нахмурился.

— А Мотылек, — спросила я, — ты видел его? Он… он у колдуна?

— Дьявол, — буркнул Ульганар, — слишком заметно.

— Что заметно? Это? — я указала на грудь.

— Роста ты мелкого, — объяснил он с отвращением, — Пигалица ты.

Подошел, поддернул налатник, изобразив эдакое "брюшко" по лираэнской моде. Подол малость подобрался.

— Мотылек, Герен! — взмолилась я, — где он?

— Жив и здоров, — ожесточенное лицо его не дрогнуло, — на поляне, в засаде вместе с колдуном. Скоро увидитесь. Кровь Альберена! Самого малорослого ведь выбрал! — он снова отступил и прищурился, — иди на меня.

Я сделала пару шагов. Он скривился.

— М-мать… Игрок зачуханный. Предусмотрительный, зараза.

— Что?

— Ты на балу, что ли? — рявкнул рыцарь, — Задницей не верти!

— Я не верчу!

— Иди еще раз. Холера! Холера!

— Что ты орешь на меня?!

— Р-р-р! — предупредила Редда.

Герен, по волчьи скаля зубы, заозирался. Шагнул к столику в углу, ухватил круглое большое зеркало. Швырнул его на постель, замотал в покрывало, завязал узлом.

— Подставляй спину.

— Что ты задумал?..

— Спину подставляй!

Зеркало легло мне на загривок и придавило к земле. Спина согнулась колесом. Я ухватилась за нелепый узел, подтягивая его повыше. Это мало помогло.

— Зачем…

— Стой здесь.

Герен ловко связал раздетого до исподнего хвата. Сунул ему в рот обрывок моего платья, загрузил несчастного в сундук. Туда же полетели оставшиеся тряпки. Крышка с грохотом захлопнулась.

— Он задохнется, — пискнула я из-под зеркала, — подсунь что-нибудь!

Он послушался — сунул под крышку пучок тростника. Водрузил на голову свой красивый шлем с наметом, откинул забрало. Проверил, ловко ли прилажен меч.

— Пойдем. Если берешь собак, зови их.

— Редда, Ун, за мной!

— Выходим, — он отворил дверь, — и больше не слова. Тащи зеркало и молчи.

— Зачем…

— Я сказал — молчи!