Судьбы, как есть - Владимир Кочергин

— Хорошего полета вам и мягкой посадки. Обнимаю, — сказал Артем, обрадованный тем, что так все получилось.

Дети улетели показывать маленькую полугодовалую Лизочку французским бабушке и дедушке, а также всей их родне. Несмотря на то, что дождь заливал стекло, и дворники еле успевали сбрасывать поток воды, Артем благополучно добрался до дома.

Стюардесса предлагала прохладительные напитки, потом был ужин. В салоне самолета запахло коньяком, вином, тушеным мясом, печеньем и кофе. Юля не была на Сахалине, родине отца и деда, более двадцати трех лет.

Когда они с Ольгой в разное время с двух-трех лет жили в Александровске на Луговой улице в доме пятьдесят четыре, то, несмотря на ранний возраст, но с помощью фотографий и воспоминаний, они долго помнили о той жизни в частном доме, среди кошек и собак, курочек и поросенка, среди ласки и заботы дедушки и бабушки. А как кричала по дороге Оля, когда они потом вместе возвращались с Сахалина в Монголию. Плакала навзрыд и, причитая, говорила:

— К бабочке хочу. Моей любимой бабочке хочу, не люблю вас, не люблю, где моя любимая бабочка.

Еле-еле трехлетнюю девочку с полными слез глазами снова привезли в монгольские пески, где ребенка ждало место в детском садике. Людмила смогла устроиться на работу в военторг, а это было почти нереально. Началась снова гарнизонная суровая жизнь в резко-континентальном климате, где, сколько окна ни конопать, ни замазывай, после песчаной бури все равно песок будет везде. Будто бы он способен был проникать сквозь стены.

Когда «Боинг-767» коснулся сахалинской земли и, успешно притормозив шасси, подрулил к аэровокзалу города Южно-Сахалинска, то Артема снова охватило, как и тогда, в прошлый прилет на Сахалин, чувство чего-то сокровенно таинственного там, в груди, а когда он вышел на площадку трапа и, как всегда, сказал: «Ну, здравствуй, Сахалин!» — то понял, что прибыл на землю предков, на родную с рождения своего землю, и что сахалинец — это особый склад человека с вечной тоской, как у эмигранта.

Они шли к выходу с аэродрома, и Артем видел, как дочь рассматривает все кругом. Конечно, ей было интересно, и совсем недавно она и представить себе не могла, что будет идти по сахалинской земле.

Юля еще и смотрела вперед, где в толпе встречающих увидела свою двоюродную сестру Настю.

— Папа, а вон и Настя нам машет рукой, — сказала она.

— Молодец, Настюха! Из Холмска прискакала встречать, как и обещала, — сказал Артем. — Значит, теперь будет машина.

— Откуда у Насти машина? — возразила Юля.

— Ты, Юлечка, Настю плохо знаешь, она, если захочет, то сделает.

— Есть характер?

— Да, есть.

Настя приехала со своим молодым человеком, который был немногословен, не молод, но приятен в общении и никого не напрягал на его «Хонде». Чувствовалось, что Насте он нравился, а значит, понравился Юле и Артему.

Южно-Сахалинск в субботний день не был переполнен машинами сплошь японского происхождения и с правосторонним рулем. Побывали в парке, погуляли по городу, сходили в ресторанчик и в 20.50 сели на поезд Южно-Сахалинск-Ноглики, и застучали колеса, унося Артема и Юлю вглубь таинственного и непредсказуемого порой своей погодой острова.

В 7.20 поезд прибыл в Тымовское, где Артема и Юлю встречали Владимир Дербенев и Виктор из Аркова.

Артем смотрел на железнодорожный вокзал и вспоминал, как они были тут вместе с друзьями, три друга, три офицера у Вити Зеленина. Наверное, никогда больше не смогут они собраться вместе на родной земле. Артем ехал в машине и смотрел, что изменилось с тех пор, как он уехал из этих мест в прошлый раз.

На Верхнем Армудане, так называлось место, где когда-то проводились, а верней, в 1937 и 1938 годах массовые расстрелы «врагов народа» Александровского и Тымовского района, десятки тысяч людей уничтожила тоталитарная машина Советов.

Остановились у обелиска памяти жертвам репрессий. Артем сказал:

— Вот, где-то здесь, в этих местах был расстрелян мой дед. В советское время никаких памятников тут не было.

Владимир Дербенев, молодой крепкий мужик, лет 30, был не то чтобы хмур, а серьезен, он-то знал, почему Артем попросил водителя машины, мужа его сестры Натальи, остановиться у обелиска.

Артему было не по себе взять и проехать мимо этого места, места памяти его деда. Дело в том, что где точно был погребен его дед, он так и не узнал. Из архивных документов он знал, что забрали деда из поселка Мгачи в ночь с шестого на седьмое ноября 1937, а привели приговор в исполнение третьего января 1938 года в районе Верхнего Армудана. Как такового поселка Верхний Армудан лет пятнадцать назад уже не стало, но стояли два высоких радиоретранслятора, две вышки, а между ними домик смотрителя и подсобные строения, типа сараев.

В поселке Арково машину встречала вся Дербеневская родня. Они внимательно рассматривали Юлю, обнимали, целовали, и многие плакали. Они не скрывали своих слез, это были слезы и радости, и горя. Радости потому, что к ним снова приехал Шмелев, которого они просто обожали и боготворили, да еще и не один, а с дочерью. Горе — каждый представлял по-своему, но было видно, что утрату, которую испытал Артем и Юля, они понимали и искренне скорбили по погибшим. Они плохо знали Ольгу и ее семью, так как видел ее на Сахалине в последний раз, когда ей было-то всего лет семь. Однако слышали о ней еще до гибели немало, видели ее на фотографиях и на видео, а главное знали из рассказов Артема, который мог об Ольге говорить, не уставая, часами.

А поэтому знали они, что любил Артем младшую дочь очень сильно.

Тамара Константиновна Дербенева была старше шестидесяти лет, но выглядела еще бодро и была постоянно в позитивном настроении. Лицом она чем-то походила на Катерину Шаврину, народную артистку СССР, но, конечно же, жизнь у нее была другая, не как у народной артистки и прекрасной певицы, а своя, не приметная в миру, но значимая в семье и округе. С Николаем они дружили еще со школьной скамьи в Макарьевке. Тамару слушались все, не зря в Арково она более десяти лет была начальницей пожарной поселковой команды и строила там мужиков, будь здоров.

В людях Тамара разбиралась беспроигрышно после непродолжительного общения и, как правило, угадывала точно основные черты характера. Бывало, по первости своего командования пожарными, пытались мужики «обуздать» и урезонить строгость начальницы, но постоянно проигрывали. Однажды на День Победы 9 мая пришла вечером Тамара проверить дежурство усиленного расчета на выходной день и застала такую картину. В комнате дежурного никого нет. Прошла в гараж — тоже никого. Потом услышала смех из слесарной комнатки, ну туда быстро вошла.

— О, товарищ начальник! — приветствуя и услужливо подставляя ей табуретку, сказал водитель ЗИЛа, — просим не побрезговать, присоединиться к нашему праздничному столу. Мы ведь имеем право на День Победы просто поужинать.

— Имеете, — сказала зло Тамара и внимательно осмотрела содержимое стола и сидящих за ним людей.

Их было семеро мужиков, напротив каждого стояли стограммовые стаканчики, в центре стола — две бутылки водки «Московская», одна уже пустая, а другая еще половину со спиртным. Закуска состояла из краковской колбасы, хлеба, сыра и картошки в мундирах. Рядом с бутылками находился графин с водой, который она сама покупала под воду на стол дежурному.

— Кто на телефоне сегодня? — спросил Тамара.

— Да ладно, Константиновна, присядь лучше, да за Победу выпей, мы ведь это только сели поужинать, — продолжал уговаривать водитель, и он потянулся за бутылкой водки.

— Я спрашиваю, кто дежурный?

— Ну, я, — отозвался, сидящий слева спиной к ней молодой парень, которого она взяла вместо ушедшего по состоянию здоровья Палыча. Претендентов тогда, вместо Палыча, было три человека, но соседка Татьяна, она же дальняя родственница по дербеневско-шмелевской линии, упросила устроить ее сына Ваньку в пожарку. Не нравился Ванька Тамаре, пришел из армии — перебрал не одну работу. На шахту не пошел, прав водительских не имеет, а так слесарем зимой работал да в роли грузчика выступал, а тут вот стал в пожарным, в расчете на выезд включен, и вечно лицо у него недовольное и вредное. Не любила таких вредных мужиков начальник пожарки. Не нравился ей Ванька.

— Если ты, то встань и пойди, сядь на свое рабочее место.

— Хорошо, только не ори на меня, — зло сказал Ванька и, отшвырнув свою табуретку, пошатываясь, подошел к Тамаре. — А то не ровен час, не стерплю, и он замахнулся рукой на Тамару.

Константиновна, не раздумывая врезала ему правой ногой промеж его ног. Ванька вскрикнул и, завалившись задом на праздничный стол, при этом падая на правый бок, свалился со стола. Смена, как по команде, глядя на такое представление, поднимается. Двое пытаются поднять Ваню, который при падении получил сильное растяжение в паху правой ноги.