День цветения - Ярослава Кузнецова

Дверь распахнулась, явился Эрвел с дымящимся ковшом в руке.

— Та-ак… Чего теперь тебе надо? А ну, пошел вон!

Это он Рейгреду? Младшенькому, любимцу семьи?

— Ухожу, ухожу, — забормотал тот, слезая с постели, — ну, ты поняла? — шепотом, мне, — давай, соберись, возьми себя в руки. Другого случая может не представится.

— Пшел вон, я сказал! Не слушай его, сестренка, он опять играет.

Свирепо косясь на мальчишку, Эрвел прошагал к столу, поставил ковш. Полез в шкафчик, достал пару бокалов.

— Он у нас все время всех играет. Он у нас самый умный.

Я невольно усмехнулась. Наконец-то до Эрвела дошло. И возмутило до глубины души. Эрвел шагнул к кровати, небрежно, словно мебель, отпихнув брата с дороги. Протянул мне бокал.

— Держи. Осторожно, горячее.

— В том-то и дело, что самый умный! — неожиданно вскинулся Рейгред, — Я же за вас играю, за всех вас, дураки вы!

Детская горькая обида. Или тоже игра?

— Ты хочешь, чтобы я открыл твоей головой дверь?

Это более чем серьезно.

— Мальчики, умоляю вас, не ссорьтесь!

— А мы не ссоримся, — Эрвел приподнял плечи, покачал головой, Рейгред поджал губы, — все в порядке… убирайся отсюда, щенок!

— Рейгред, не уходи… сядь на место, — я осторожно приподнялась, стараясь не расплескать напиток, — И ты сядь, Эрвел. И налей мальчику вина. Я хочу, чтобы сегодня мы были вместе.

Старший брат посмотрел в пол, помолчал. Потом поднял на меня потерявшие блеск глаза. Вздохнул.

— Хорошо, сестренка.

Боже, как он похож на отца! Тот же взгляд, мягкий, понимающий, прощающий, с далеко запрятанной укоризной. Что бы ты не натворила, в какую бы беду не попала, дочка, сестра моя, кровь родная — заслоню, оберегу, не брошу ни за что…

Посмотри на Рейгреда, братец, милый, он ведь тоже кровь твоя, часть души, и что бы он не сделал — не бросай его, ни за что не бросай!

Эрвел отвел взгляд. Отошел к столу, достал еще один бокал и плеснул в него вина. Вернулся, сел на табурет, бокал поставил на другой — в руки Рейгреду не дал. А тот не попытался его взять.

— Я понимаю, тебе противна игра, — заговорил Рейгред после паузы, ни на кого не глядя, — Но кому-то надо разгребать завалы. А ты… — голос его неожиданно упал до шепота, — ты даже не даешь себе труда немного поразмыслить…

— Поразмыслить? — мгновенно отозвался Эрвел, — Отчего же? Я как раз в данный момент и размышляю. О Герене.

— Отпустят вашего Герена! Никому он не нужен.

Никому не нужен?

— Отпустили бы, — Эрвел подался вперед на своем табурете, — если бы не одно обстоятельство… — перевел дыхание, облизнул сухие губы, и вдруг поднялся, медленно, тяжело, и навис над Рейгредом словно утес, — ты понимаешь, что он сейчас сделает все, чтобы его убили? Ты это понимаешь, игрок? А впрочем… — Эрвел выпрямился, дергая веком, — что тебе до него? До него, до нее, — он кивнул на меня, — до нас до всех?.. Тебе бы только самым умным казаться.

— Герен добровольно вызвался быть заложником, — Рейгред оправдывался. Никогда не слышала, чтобы Рейгред оправдывался. — Этого я предусмотреть не мог.

— Ой ли? Ты был должен это предусмотреть. Должен был знать, что выбиваешь у человека последнюю опору из-под ног. А не умеешь — не берись. Люди живые, не фишки!

Младшенький наш вспылил:

— Эрвел, да что ты городишь! Это романтические бредни, и если ты их еще не изжил, то господин Ульганар этим переболел давным давно, сомневаюсь, правда, что вообще когда-либо болел! Подумаешь, поворочался одну ночь… — тут Рейгред задохнулся, и несколько мгновений, покуда речь к нему не вернулась, таращил глаза, — но в итоге… в итоге Ульганар оказался зол не на нее, — кивок в мою сторону, — и не на Мотылька, а на меня! Меня он ненавидел, а их оправдывал! Дурак ты неблагодарный! Я, можно сказать, собою их заслонил!

— Это ты дурак, — перебил Эрвел, — ты Герена просто не знаешь…

— Как же, как же! Само совершенство!

— Заткнись. Он себя вот так держит, — Эрвел сунул под нос мальчишке стиснутый кулак, — Что там у него внутри творится, это не тебе, сопляку, подглядеть. А тут… сперва отца убили, потом Адван… оказался не Адваном, потом я Бог знает что отчебучил, потом ты… Да еще Альсарена, небось, ляпнула что-нибудь со страху… — и ведь ляпнула. Точно, ляпнула… — А у этого… у наследника, нервы тоже не железные. Одна надежда, просчитает он Герена, и убивать не станет… Слабая это надежда.

Пауза. Рейгред сглотнул.

— Идеалист ты, Эрвел.

— Короткий путь, — сказал Эрвел, — самый надежный. И безопасный. Для тебя. А о других ты не думал, не думаешь, и думать не желаешь.

— Неправда!

Крик, отчаянный, детский. Рейгред вскинул пустые ладони, призывая в свидетели неизвестно кого. Неправда! Эрвел прищурился.

— Поди доложись своему наставнику. Он тебя похвалит.

Опять пауза. Рейгредовы прозрачные щеки пошли красными пятнами. Он низко опустил голову.

— Я не ожидал от Арамела такого. Честно.

Эрвел устало опустился на табурет.

— Есть же какой-то предел, Рейгред. Кого играть, кем играть, как играть… Не может быть, чтобы не было. Ведь то, что ты совершил — это неуважение к Герену. Ладно там ко мне, к Альсарене… Но он-то что плохого тебе сделал?

Рейгред скорчился рядом со мной, сложился вдвое, и закрыл руками лицо. Эрвел смотрел на него — уже без неприязни, спокойно, очень грустно. Стало тихо-тихо, и в тишине я услышала — судорожный вдох из-под сомкнутых пальцев и длинный прерывистый выдох.

Рейгред вдруг вскочил, и слепо, не размыкая ладоней, спотыкаясь в длинной одежде, кинулся к двери. Ударился грудью, как когда-то Стуро, убегая от меня, и выпал за порог, во мрак коридора.

Пауза. Мы сидели, склонив головы, пряча друг от друга глаза. Наконец Эрвел встал и аккуратно прикрыл распахнутую в темноту дверь.

Рейгред Треверр

Ночь, словно каторга, тянулась, тянулась, вот и прошла уже — а все в глазах темно. Голова болит. Не привык я… плакать в подушку как маленький. Забыл, как это делается. Да и толком не умел никогда.

Не помню, когда оставался один ночью. Всегда кто-то рядом находился — няньки, слуги, послушники и младшие монашки в дормитории, парни из Сабраля, Арамел… Что-то сделала со мной эта ночь, долгая, бессветная, ледяная, как проклятие. Плачь, кричи, хоть вешайся на факельном кольце — никому дела нет, никто не подойдет, ни одной собаке ты не нужен, хитроумный Паучонок, везунчик, двадцать месяцев назад харкавший кровью, а ныне чудом уберегшийся от руки убийцы…

Ни единой собаке.

Жалость к себе тоже никуда не годится, да, Мельхиор? Знаю, знаю. Но это не жалость. Это презрение. Брезгливость. Какая мерзость эти пауки. До чего мы с тобой отвратительные твари, дед. Только и умеющие, что ловить и жрать. На весь мир глядящие сквозь сетку паутины.